Энн Райс 
Волки на переломе зимы

Дар волка – 2

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9747830
«Райс, Энн. Волки на переломе зимы»: Эксмо; Москва; 2015
ISBN 978-5-699-79215-3
Аннотация

В поместье Нидек-Пойнт пришла зима. Феликс Нидек решает организовать для местных жителей рождественский праздник. Для Ройбена Голдинга это Рождество станет особенным, ведь впервые он встретит его в обличье морфенкиндера и по их старинным обычаям. В один из спокойных зимних вечеров Ройбен видит призрак Марчент Нидек – бывшей владелицы поместья. Она пытается заговорить с ним, но ей никак не удается прорвать барьер между мирами. Встревоженный, что Марчент не может найти дорогу в Верхний мир, Ройбен вынужден обратиться к Лесным джентри – магическому народу, обитавшему на территории Нидек-Пойнта задолго до появления первых людей.
Вот только можно ли им верить?
Впервые на русском языке!

Энн Райс
Волки на переломе зимы

Посвящается Виктории Уильямс, Нэнси Райс Даймонд Милли Болл и отцу Джозефу Кокуччи 

Что, в нищете своей,
Я дать Ему могу?
Будь я пастух,
Я б отдала овцу,
Будь я мудрец,
Исполнила б свой долг,
Но только сердцем обладаю я —
Его отдам Ему.

– Из «Морозных дней зимнего солнцестояния» Кристины Росетти (1872)

Anne Rice
The Wolves of Midwinter
Copyright © 2013 by Anne O’Brien Rice
© Гришин А., перевод на русский язык, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Предыстория

Не в добрый час Ройбен Голдинг, молодой репортер из Сан-Франциско, посетил Нидек-Пойнт, огромный особняк на побережье Мендосино. У него на глазах убили Марчент Нидек, очаровательную хозяйку поместья, а его самого укусил чудовищный зверь, разделавшийся с убийцами. После этого его жизнь в корне изменилась. Ройбен, скорбевший по Марчент, вскоре узнал, что оказался ее наследником, а потом обнаружил, что стал оборотнем-вервольфом.
В волчьем облике Ройбен полностью сохранял человеческое сознание. Он проникся стремлением защитить невинных жертв насилия от нападений всяких злобных мерзавцев. Вскоре он прославился как супергерой Калифорнийский Человек-волк, его со всех сторон обложила полиция, а потом он нашел любовь – Лауру, женщину, принявшую его в волчьем обличье. Своим домом они сделали Нидек-Пойнт, где старинные портреты «достопочтенных джентльменов» на стене в библиотеке, кажется, были каким-то образом связаны с Волчьим Даром, доставшимся Ройбену.
Объявились злонамеренные ученые, стремившиеся заполучить Ройбена себе во власть, осаждавшие родителей Ройбена – врача Грейс Голдинг (которая сразу заподозрила, что с сыном творится что-то неладное) и ее мужа, поэта и профессора Фила Голдинга, – настойчивыми требованиями повлиять на их «погубленного» сына. Брат Ройбена, священник Джим Голдинг, которому Ройбен сам открыл свою тайну на исповеди, не в состоянии хоть как-то распорядиться своими знаниями.
Тем временем Ройбен, не успевший набраться опыта в качестве супергероя, допустил досадную ошибку: нечаянно укусил юного Стюарта Макинтайра, которого негодяи едва не забили насмерть за его гомосексуальные наклонности.
Те же самые ученые, стремившиеся захватить Ройбена и Стюарта к себе в плен, вскоре добрались и до Нидек-Пойнта, однако их планы были разрушены внезапным появлением перед ошарашенными полицейскими, работниками «Скорой помощи» и родственниками еще одного человека-волка и «почтенных джентльменов», которые были запечатлены на фотографиях в библиотеке.
Нидек-Пойнт сделался убежищем для Ройбена, Стюарта, Лауры и Почтенных джентльменов, старшие из которых, Феликс и Маргон, имели ответы на все вопросы Ройбена по поводу его новой сущности, потерпевших поражение ученых и происхождения древнего племени морфенкиндеров, к которому теперь принадлежали и Ройбен со Стюартом.

1

Начало декабря было очень холодным и пасмурным, как всегда, хлестали дожди, но никогда еще в просторных комнатах Нидек-Пойнта не пылали так ярко дубовые дрова. Почтенные джентльмены – Ройбен теперь произносил эти слова исключительно с заглавной буквы – уже обсуждали древнюю и почтенную традицию рождественских святок, рецепты медовухи, меню праздничного стола и заказывали целыми милями свежие зеленые гирлянды для украшения дверей, каминных полок и лестниц старинного особняка.
Для Ройбена это Рождество, которое ему предстояло провести в обществе Феликса Нидека, Маргона, Стюарта и других дорогих ему людей, должно было стать первым в своем роде. Эти люди стали для него новой семьей. А потаенный, но полный радости и взаимной приязни мир морфенкиндов был, вне всякого сомнения, куда ближе ему, чем мир его человеческой родни.
Обаятельная экономка, швейцарка по имени Лиза, присоединилась к этому обществу всего несколько дней тому назад. Судя по множеству приятных мелочей, привнесенных ею в быт, эта величественная дама с чуть заметным немецким акцентом и безукоризненными манерами уже успела сделаться в Нидек-Пойнте настоящей домоправительницей. Она в самом деле носила нечто вроде униформы – элегантные платья из черного шелка или шерстяного жоржета с широкими юбками, спускавшимися до середины икр, волосы убирала в прическу-«ракушку» и улыбалась очень естественно и без малейшего усилия.
Прочие – Хедди, горничная-англичанка и Жан-Пьер, камердинер Маргона, – судя по всему, ожидали ее появления и явно считались с нею; они часто вполголоса совещались между собой по поводу своей работы, и эти переговоры обычно для пущей секретности велись на немецком языке.
Лиза ежедневно включала «трехчасовое освещение» (ее собственное название), объясняя, что такова была воля герра Феликса, о которой ни в коем случае нельзя забывать, поэтому, когда вокруг смыкался зимний мрак, в ярко освещенных главных комнатах всегда было светло и весело. Она же следила за каминами, которые стали для Ройбена незаменимой опорой душевного равновесия.
Там, в доме на Русском холме в Сан-Франциско, маленькие газовые каминчики тоже доставляли Ройбену удовольствие, но были, бесспорно, роскошью, без которой легко можно было обойтись. Но здесь огромные зевы, в которых пылал огонь, являлись неотъемлемой частью жизни, и Ройбен зависел от них, от их тепла, от их аромата, от их жутковатого мерцающего сияния, как будто находился вовсе не в доме под названием Нидек-Пойнт, а в глубине бескрайнего леса, который и являлся миром с постоянно накапливавшейся там темнотой.
После появления Лизы Жан-Пьер и Хедди стали гораздо увереннее предлагать Ройбену и Стюарту всевозможные удобства, по собственной инициативе подавали им чай и кофе и проскальзывали в спальни, чтобы застелить постели, едва только заспанные обитатели успевали их покинуть.
Дом с его тайнами и тайнами его обитателей постепенно становился Ройбену родным.
И Ройбену совершенно не хотелось отвечать на частые звонки и сообщения из Сан-Франциско от матери, отца и бывшей подружки Селесты, которая последние несколько дней то и дело названивала ему.
Сам звук ее голоса, ее привычка называть его «солнечным мальчиком» выводили Ройбена из себя. Мать иногда называла его малышом или деточкой. С этим он мог мириться. Но Селеста теперь использовала выдуманное для него ласкательное прозвище в каждом разговоре и не по одному разу. Каждое текстовое обращение адресовалось солнечному мальчику, а произносить эти слова она умудрялась так, что он явственно слышал в них сарказм или презрение.
Во время последнего разговора лицом к лицу, сразу после Дня благодарения, она, как обычно, обвинила его в том, что он отказался от прежней жизни и сбежал в захолустье на побережье Мендосино, где у него, несомненно, будут все возможности, чтобы «беспрепятственно бездельничать», «быть ничем» и жить по своему разумению среди «этих льстецов и подхалимов, твоих новых дружков».
«Я вовсе не бездельничаю», – мягко возразил он, на что она ответила: «Даже солнечные мальчики должны что-то представлять собой».
Конечно, он ни за что и ни при каких обстоятельствах не мог сказать Селесте, что на самом деле случилось с его миром, и хотя он и уговаривал себя, что за ее бесконечной брюзгливой заботой кроются самые лучшие намерения, все же он порой задумывался о том, как такое вообще могло случиться. Как он мог любить Селесту или думать, что она любила его? И, что, пожалуй, было важнее, почему она могла полюбить его? Ему трудно было верить в то, что у них был роман, тянувшийся целый год до того, как его жизнь неожиданно круто переменилась, и сейчас он желал только, чтобы она наконец отвязалась от него, позабыла о нем, радовалась новому роману с его лучшим другом Мортом и сделала беднягу Морта новым объектом для своих амбиций и энергии. Морт любил Селесту, и Селеста, похоже, отвечала ему взаимностью. Так почему она продолжала домогаться еще и его, Ройбена?
А вот Лауры ему ужасно не хватало, Лауры, которая делила с ним все перипетии последнего времени и от которой не было ни слуху ни духу, с тех пор как она покинула Нидек-Пойнт, чтобы решить, как же ей быть.
Подчинившись порыву, он отправился на юг, туда, где на окраине Мьюрского леса стоял ее дом.
Всю дорогу он медитировал на все, что его окружало. Ему хотелось слушать музыку, грезить наяву, наслаждаться поездкой, дождь там или не дождь, однако он никак не мог отвлечься от обстоятельств, пусть даже они и не были безрадостными.
Давно уже перевалило за полдень, над головой висело свинцовое, то и дело вспыхивавшее небо, и дождь никак не желал прекращаться. Впрочем, он уже привык к такой погоде и теперь рассматривал ее как часть того очарования, которое зима обрела в его новом состоянии.
Утро он провел в городке Нидек вместе с Феликсом, который готовил для главной улицы рождественское оформление из живой зелени и иллюминации. Деревья перед каждым магазином и кафе надлежало обвешать украшениями и мигающими лампочками; Феликс вызвался оплатить все это – если владельцы заведений не будут против. Все они радостно согласились. Владельцу гостиницы он выписал чек на особое оформление главного зала, а также договорился с изрядным количеством домовладельцев, которые тоже пожелали украсить свои дома.
Нашлись и люди, пожелавшие временно воспользоваться пустующими магазинами на главной улице, – торговцы дорогим мылом и шампунями, винтажной одеждой, кружевами (как старинными, так и современными). Феликс купил единственный в городе старый кинотеатр и собирался реконструировать его, хотя еще не решил, как именно.
Ройбен посмеивался, глядя на все эти меры по возрождению города. Но Феликс не забывал и о более практических сторонах жизни Нидека. Он наладил связь с двумя отставными поставщиками, которые пожелали открыть магазины бытовой техники и инструментов, еще несколько человек захотели открыть кафе и газетный киоск. Нидек состоял из 142 домохозяйств, где обитали около 300 человек. Содержать сами свой намеченный бизнес они не могли, зато это было по силам Феликсу, который собирался поддерживать все начинания до тех пор, пока город не обретет своеобразие и очарование, которые будут привлекать сюда людей. Он уже продал четыре участка людям, собравшимся построить на расстоянии пешей прогулки от центра города несколько хороших домов.
Престарелый мэр Джонни Кронин пребывал в настоящем экстазе. Феликс предложил ему нечто вроде денежного гранта, чтобы он бросил свою «жалкую работенку» в страховой конторе, куда ездил за шестьдесят миль.
Они договорились, что вскоре состоится воскресный рождественский фестиваль, куда пригласят ремесленников и умельцев всяческих сортов, дадут рекламу в разные местные газеты, после чего Феликс и мэр решили продолжить беседу за запоздалым ленчем в главном обеденном зале «Таверны», а Ройбен предпочел отколоться от них и отправиться по своим делам.
Он должен был повидать Лауру, даже если она ничего не решила, должен был хоть как-то – как получится – обняться с нею. Черт возьми, если ее не окажется дома, он будет счастлив просто посидеть в ее гостиной или прилечь на ее кровать и немного вздремнуть.
Может быть, это было с его стороны не слишком порядочно по отношению к ней, а может быть, и вполне порядочно. Он любил ее, любил сильнее, чем какую-либо из своих прежних подружек или любовниц. Он просто не мог жить без нее, и, возможно, ему следовало сказать ей об этом. Ну, почему бы и не сказать? Терять все равно нечего. Он подтолкнет ее к решению – в ту или другую сторону. А ему нужно избавиться от страха перед ее будущим решением, каким бы оно ни оказалось.
Когда он въехал на дорожку, ведущую к ее дому, уже начало темнеть.
На айфоне появилось еще одно сообщение от Селесты. Он оставил его без внимания.
На фоне темного выступа леса окруженный деревьями маленький домик с высокой островерхой крышей сиял теплым светом; Ройбен уловил аромат горящих дубовых дров. Тут ему внезапно пришло в голову, что следовало бы купить какой-нибудь маленький подарок, хоты бы цветы или, например… кольцо. Он не подумал об этом вовремя и теперь не на шутку расстроился.
А что, если она не одна, если с нею там какой-то совершенно незнакомый мужчина? А если она вообще к двери не подойдет?
Ну, к двери она подошла. И открыла ему.
Как только их взгляды встретились, он захотел любви с нею. И ничего больше. Она была одета в потертые джинсы и старенький серый свитер, отчего ее глаза казались еще темнее и бархатистее, и без капли косметики, с распущенными по плечам волосами, она выглядела великолепно.
– Иди ко мне, чудовище, – сразу сказала она низким дразнящим голосом и, крепко обняв его, покрыла поцелуями все его лицо и шею. – Дай-ка я посмотрю на этого… хм-м-м… синеглазого брюнета. Похоже, все это время я только о тебе и думала.
Он крепко, наверно, до боли стиснул ее. Сейчас ему хотелось только одного – держать ее в объятиях.
А она уже вела его в спальню, находившуюся в глубине дома. Она вся светилась, ее щеки раскраснелись, а красиво взлохмаченные волосы, кажется, стали гуще, чем он помнил, и определенно ярче, чем он помнил, словно напоенные солнцем, а выражение ее лица было лукавым и восхитительно сердечным.
В небольшом чугунном камине умиротворяюще играл огонь. По обе стороны дубовой кровати, небрежно застеленной блеклым клетчатым пледом, поверх которого лежали отделанные кружевами подушки, мягко светили лампы со стеклянными абажурами.
Она сбросила с кровати покрывало и помогла ему снять куртку, рубашку и штаны. Воздух был теплым, сухим и ароматным, как всегда в ее доме, ее маленькой берлоге.
От испытанного облегчения на него навалилась слабость, но продолжалось это всего несколько секунд, а потом он принялся целовать ее, как будто они вовсе не разлучались. «Не торопиться, только не торопиться», – повторял он себе, но эти уговоры не слишком помогли. Все получилось горячо, бурно, грубо и изумительно.
Потом они лежали в полудреме бок о бок, а в оконные стекла барабанил дождь. Очнувшись и повернув голову, он увидел, что она лежит с открытыми глазами, глядя в потолок. Только из кухни падал свет. И там готовилась еда. Он чуял это. Жареная курица и красное вино. Он отлично знал этот запах и вдруг почувствовал такой голод, что не мог уже думать ни о чем другом.
Они вместе пообедали за круглым дубовым столом; Ройбен в махровом халате, который выдала ему Лаура, а она в одной из своих излюбленных изящных белых фланелевых ночных рубашек. Эта была украшена скромной голубой вышивкой, голубыми ленточками на вороте, манжетах и разрезе, голубыми пуговичками, и все это изумительно шло к ее несколько отсутствующей, но все же ослепительной улыбке и сияющей коже.
Во время еды они молчали. Ройбен жадно поглощал все, что имелось на столе, а Лаура, к его удивлению, тоже ела, а не гоняла, как обычно, куски по тарелке.
Покончив с едой, они погрузились в спокойствие. В камине потрескивали горящие поленья. И весь домик казался надежной твердыней, противостоящей колотившему по крыше и окнам дождю. Каково было расти под этой крышей? Он не мог представить себе этого. И пусть он сделался морфенкиндом, большие леса оставались для него чуждыми и дикими.
Ему всегда очень нравилось, что они не нуждаются в болтовне, что они могут проводить друг с другом целые часы в молчании, что они разговаривают без слов, но что же они молча говорили друг дружке сейчас?
Она неподвижно сидела на дубовом стуле, положив левую руку на стол, а правую – на колени. Казалось, что она следила за тем, как он подбирал все без остатка с тарелки (он заметил это только теперь), и еще он почувствовал в ней что-то необычно привлекательное – в очертаниях полных губ и в массе волос, обрамлявших ее лицо.
А потом до него дошло и отозвалось ознобом, пробежавшим по лицу и шее. Почему, ну почему он не понял этого сразу?
– Ты это сделала… – прошептал он. – Приняла Хризму?
Она промолчала. Будто он ничего не сказал.
Да, ее глаза стали темнее и волосы – пышнее, гораздо пышнее, и даже пепельно-русые брови потемнели, так что она теперь казалась не собой, а своей собственной сестрой – очень похожей, но совсем другой, – и даже румянец на ее щеках обрел более глубокий оттенок.
– Боже милостивый… – беззвучно прошептал он. Тут сердце в груди у него затрепыхалось, и он почувствовал тошноту. Именно так он выглядел в чужих глазах перед тем, как свершилась его трансформация, когда окружавшие его люди понимали, что с ним «что-то происходит», а он чувствовал себя совершенно оторванным от всех и не испытывал ни малейшего страха.
Неужели она стала такой же чужой ему, как он – своей семье? Нет, быть такого не может. Это же Лаура, Лаура, которая так радостно встретила его, которая сама пригласила его в постель. Он почувствовал, что краснеет. Как же он не сообразил?
Выражение ее лица нисколько, ни капельки не изменилось. Точно так же было и с ним. Он точно так же смотрел, зная, что окружающие чего-то хотели от него, и не мог им этого дать. Но ведь в его объятиях она податливо таяла, как и прежде, и вся отдалась ему, доверчивая и близкая.
– Разве Феликс тебе ничего не сказал? – спросила она. Теперь он понял, что даже голос у нее переменился. Тембр стал богаче, и он мог бы поклясться, что и кости ее лица сделались массивнее, хотя это мог быть всего лишь обман, порожденный его испугом.
Он не мог выдавить из себя ни слова. Не знал, каким именно должны быть эти слова. Вдруг его обдало отголоском жара от их недавней любви, и он тут же воспрянул. Он снова хотел ее, но при этом ощущал… тошноту, что ли? Неужели его мутит от страха? Он почувствовал острый приступ ненависти к себе.
– Как ты себя чувствуешь? – заставил себя сказать он. – Может быть, какую-нибудь дурноту? Я хочу сказать, что имеются побочные эффекты…
– Вначале меня подташнивало, – ответила она.
– И ты была тут одна, и никто?..
– Ко мне каждую ночь приезжал Тибо, – сказала она. – Иногда Сергей. А иногда Феликс.
– Черти… – пробормотал он.
– Ройбен, не надо, – сказала она очень простым и искренним тоном. – Ты не должен и мысли допускать, что может случиться что-то дурное. Не должен.
– Я знаю, – чуть слышно отозвался он. Он ощутил нервную дрожь в лице и кистях рук. Надо же – в кистях! Кровь в венах забурлила. – Тебе угрожала какая-нибудь опасность?
– Нет, ровным счетом ничего, – ответила она. – Просто ничего. Они мне все объяснили. Если после Хризмы не бывает серьезных повреждений… Умереть можно, если раны такие, что Хризма не может их пересилить.
– Это я понимаю, – заметил он. – Вот только у нас нет сборника инструкций, где было бы сказано, когда начинать бояться.
Она снова промолчала.
– И когда же ты решилась?
– Почти сразу же, – ответила она. – Я просто не могла устоять. Уговаривать себя, что необходимо все обдумать, взвесить должным образом, было просто бессмысленно. – Ее голос и выражение лица сделались теплее. Это была Лаура, его Лаура. – Я хотела этого и сказала Феликсу, сказала Тибо. – Он разглядывал ее, успешно справившись с порывом снова утащить в кровать. Кожа Лауры выглядела упругой, юной, и, хотя она никогда не производила впечатления увядающей, она сделалась намного краше. Глядя на ее губы, он с трудом преодолевал искушение поцеловать их.
– Я пошла на кладбище, – продолжала она. – Поговорила с отцом. – Говоря это, она смотрела в стороны, видимо, ей было нелегко сказать все это. – Ну… мысленно говорила с отцом, – добавила она. – Знаешь, они все там лежат, сестра, мать, отец. Я говорила с ними. Рассказала им все. Но решение я приняла еще до того, как уехала из Нидек-Пойнта. Я знала, что приду именно к этому.
– А я все время был уверен, что ты откажешься, скажешь «нет».
– Почему? – ласково спросила она. – С чего вдруг ты так решил?
– Сам не знаю, – ответил он. – Потому что ты так много потеряла и могла хотеть намного большего. Потому что ты потеряла детей и могла желать еще одного ребенка, не малыша-морфенкинда, каким бы он ни оказался, а простого ребенка. Или потому, что считал, что ты веришь в жизнь и думаешь, что жизнь сама по себе стоит того, от чего мы ради нее отказываемся.
– Стоит того, чтобы ради нее умереть? – спросила она.
Теперь уже он промолчал.
– Ты говоришь так, будто сожалеешь, – сказала она. – Но мне кажется, что этому суждено было случиться.
– Я совершенно не сожалею, – ответил он. – Не знаю, что я чувствую, но я без труда представлял себе, как ты говоришь «нет». Я представлял себе, что ты захочешь завести новую семью, мужа, любовника и детей.
– Ройбен, до тебя никак не доходит… и, похоже, не дойдет… это же значит, что мы не умрем. – Она сказала это без всякого драматизма, но ее слова сильно задели его за живое; он знал, что это правда.
– Вся моя семья мертва, – негромко и словно бы брюзгливо сказала она. – Вся семья! Мой отец, моя мать; да, они ушли в свое положенное время, но мою сестру убили грабители, напавшие на винный магазин, моих детей не стало… они погибли нелепо и ужасно. О, я никогда не говорила тебе этого, да и сейчас не следовало бы. Терпеть не могу, когда люди хвастают своими страданиями и своими потерями. – Ее лицо вдруг напряглось. А потом его выражение сделалось отсутствующим, как будто она вернулась в давнюю нестерпимую боль.
– Я понимаю, о чем ты говоришь, – сказал он. – Я ничего не знаю о смерти. Ничегошеньки. До той ночи, когда была убита Марчент, среди моих знакомых умер только один человек, брат Селесты. О, еще мои бабушка с дедушкой, но они же были очень старые. А потом Марчент. Я был знаком с Марчент менее суток, и для меня это оказалось потрясением. Я просто ничего не понимал и даже не чувствовал. Это была не смерть, это была катастрофа.
– Не торопись знакомиться с нею в подробностях, – уже заметно мягче сказала Лаура.
– Думаешь, не следует? – Он вспомнил о тех, кого убил, о плохих парнях, которых, не задумываясь, растерзал Человек-волк. И на душе у него стало тяжело оттого, что очень скоро Лаура тоже обретет эту жестокую силу, способность убивать так же, как это делал он, сама оставаясь неуязвимой.
На этот раз он не смог найти нужных слов.
Образы, теснившиеся в его мозгу, навевали зловещую тоску и, казалось, норовили ввергнуть его в депрессию. Он представил себе Лауру на сельском кладбище за беседой с умершими. Подумал о фотографиях ее детей, которые видел мельком. Подумал о ее родных, которые всегда были здесь, а потом – о своем собственном могуществе, о той беспредельной силе, которая давала ему возможность радостно прыгать по крышам, пока голоса уговаривали его отрешиться от человеческой природы и сделаться Человеком-волком, не знающим сомнений в своей целостности и убивающим без сожаления и сострадания.
– Но ведь ты еще не до конца изменилась, верно? Еще не совсем?
– Нет, еще не совсем, – подтвердила она. – Пока что перемены мелкие. – Она вновь неподвижно уставилась в пространство. – Я способна слышать лес, – сказала она с легкой улыбкой. – Способна слышать дождь, как никогда прежде его не слышала. Многое узнала. Я знала, что ты едешь сюда, задолго до твоего прихода. Я гляжу на цветы и могу поклясться, что способна увидеть, как они растут, как цветут, как умирают.
Он молчал. То, что она говорила, было очень красиво и все же пугало его. Его пугал даже легкий оттенок таинственности в выражении ее лица. Она смотрела в сторону.
– Ройбен, кажется, какой-то северный бог способен видеть, как растет трава?
– Хеймдаль, – ответил он. – Хранитель врат. Он слышит, как растет трава, и видит за сотни лиг хоть днем, хоть ночью.
Она рассмеялась.
– Да. Я вижу звезды хоть сквозь туман, хоть сквозь густые тучи, вижу такое небо, какого не видит никто другой в этом волшебном лесу.
«Подожди, – следовало сказать ему, – просто подожди, пока изменения не совершатся полностью», – но голос не желал подчиняться ему.
– Я слышу оленей в лесу, – продолжала она. – Да, теперь я способна их слышать. Я даже… даже их запах чуть ли не улавливаю. Очень слабый. Не хочу выдумывать то, чего нет.
– Да, они здесь. Пара, сразу за просекой, – сказал он.
Она снова смотрела на него, смотрела с той же безмятежностью, а он не мог заставить себя встретиться с нею взглядом. Он подумал об оленях, о нежных прекрасных созданиях, но если он не отвлечется от мыслей о них, и как можно скорее, то ему захочется убить и сожрать их обоих. Как она будет ощущать себя, когда такое случится с нею, когда она будет способна думать лишь о том, как вонзить клыки в шею оленя и выдрать из его груди еще бьющееся сердце?
Он будто со стороны осознал, что она движется, что она встала со стула и пошла к нему вокруг стола. Легкий, чистый аромат ее кожи неожиданно взбудоражил его мысли, и занимавший их лес вдруг потускнел и отступил. Она опустилась на свободный стул справа от него, а потом подняла руку и приложила ладонь к его щеке.
Он медленно повернул голову и встретился с нею взглядом.
– Ты боишься, – сказала она.
Он кивнул.
– Да, боюсь.
– И не скрываешь этого.
– Это хорошо?
– Я тебя очень люблю, – сказала она. – Очень. Лучше так, чем говорить всякие правильные вещи насчет того, что ты теперь понимаешь, что у нас будет единая судьба, что ты не потеряешь меня, как могло бы случиться в ином случае, что я скоро стану неуязвима для всего того, что не может повредить тебе.
– Так я и должен бы сказать, так я должен думать.
– Возможно. Но, Ройбен, ты не обманываешь меня ни в чем, кроме того, в чем обязан это делать, ты ненавидишь тайны, они причиняют тебе боль.
– Это так. Но ведь мы с тобой, Лаура, теперь стали тайной, строжайшей тайной. Очень опасной тайной.
– Посмотри на меня.
– Я стараюсь.
– Просто скажи мне все, и пусть себе витает.
– Ты и сама знаешь, в чем дело, – сказал он. – Когда я пришел сюда в ту первую ночь, когда бродил Человеком-волком в высокой траве и увидел тебя, ты была таким нежным невинным существом, чистейшей воды человеком и женщиной, потрясающе беззащитной, когда стояла на крыльце, и…
– И не боялась.
– Да, но ты была хрупкой, невероятно хрупкой, и даже когда я влюбился в тебя, я за тебя очень боялся, что ты вот так же откроешь дверь чему-то вроде меня. Ты ведь на самом деле не знала, что я собой представляю. Понятия не имела. Ты думала, что я просто одичавший бродяга – ты же думала именно так, да? – обитатель лесной чащи, которому нет места в городах. Ведь так, помнишь? Ты выдумала сказку обо мне. Я хотел укрыть тебя от всех бед мира, защитить тебя, спасти тебя от себя самой, спасти тебя от меня! – от твоей опрометчивости… Разве то, что ты меня пригласила, не было самой настоящей опрометчивостью?
Она, казалось, задумалась, будто что-то мысленно взвешивала. Потом открыла было рот, но промолчала.
– Я хотел всего лишь отвлечь тебя от твоей боли, – продолжал он. – И чем больше я узнавал о твоей боли, тем сильнее мне хотелось уничтожить ее. Но, естественно, я не мог этого сделать. Я мог лишь подвергнуть тебя опасности, вовлечь тебя в страшную тайну.
– Я хотела окунуться в нее, – сказала она. – Я хотела тебя. И хотела приобщиться к этой тайне, скажешь, нет?
– Но я не был первородным лесным зверем. Не был невинным волосатым человеком из легенд. Я был Ройбеном Голдингом, охотником, убийцей, Человеком-волком.
– Я знаю, – сказала она. – И любила тебя таким все время, пока ты не открылся мне. Разве не так?
– Так. – Он вздохнул. – В таком случае чего же я боюсь?
– Что ты не будешь так же любить морфенкинда, в которого я превращусь, – просто сказала она. – Значит, ты перестанешь любить меня, когда я стану такой же сильной, как и ты.
Он не нашелся с ответом. Посидел, с шумом втянул воздух сквозь сжатые губы.
– А что Феликс и Тибо? Они знают, как определить полное превращение?
– Нет. Но сказали, что это случится скоро. – Она немного помолчала и, не дождавшись от него ответа, продолжила: – Ты боишься, что перестанешь любить меня, что я не буду больше тем нежным, беззащитным человечком, которого ты обнаружил в этом доме.
Он снова не знал, что ответить, и ненавидел себя за это.
– Ты не можешь радоваться за меня, радоваться тому, что я разделю этот Дар с тобой, да?
– Я стараюсь, – сказал он. – Честно, я стараюсь.
– С того мгновения, когда ты влюбился в меня, ты страдал из-за того, что не можешь поделиться им со мною. Сам ведь знаешь, что это так. Мы же говорили об этом, а когда и не говорили, все равно помнили – что я могу умереть, а ты не можешь поделиться со мной этим Даром, потому что боишься, что убьешь меня, что может случиться так, что мне так и не удастся разделить его с тобой. Мы же говорили об этом. Было дело?
– Лаура, это я знаю. Ты в полном праве негодовать на меня. Разочароваться во мне. Видит бог, наверно, судьба у меня такая – разочаровывать людей.
– Ничего подобного, – возразила она. – Не говори таких вещей. Если ты имеешь в виду свою мать и эту кошмарную Селесту, что ж, отлично, ты разочаровал их тем, что оказался намного разумнее, чем они ожидали, и не купился на их безжалостный мир с его всепоглощающими амбициями и тошнотворным самопожертвованием. Разочаровал их? Вот и прекрасно!
– Хм-м-м… – чуть слышно протянул он. – Никогда прежде не слышал от тебя таких речей.
– Ну, я же теперь не несчастная Красная Шапочка, верно? – рассмеялась она. – Серьезно, они же не знают, что ты собой представляешь. А я знаю, и твой отец знает, и Феликс знает, и меня ты не разочаровываешь. Ты любишь меня. Ты любишь меня, какой я была, и боишься утратить того человека. Такие вещи не разочаровывают.
– Мне кажется, что должны.
– Ты же обо всем знал только теоретически, – ответила она. – То, что ты можешь поделиться Даром со мною, что, хотя ты и выжил, я все же могу умереть. Даже не теория, а догадки. Так уж получилось. У тебя все произошло слишком быстро.
– Это правда, – согласился он.
– Послушай, я не жду от тебя ничего такого, чего ты не можешь дать, – сказала она. – Только позволь мне. Позволь мне присоединиться к вам, даже если мы с тобой и не сможем потом быть любовниками. Позволь мне это, позволь мне обрести то же свойство, которое есть у тебя, у Феликса, у Тибо, у…
– Ну, конечно, да. Неужели ты думаешь, что кто-то позволит мне остановить тебя? И неужели тебе хоть на минуту показалось, что я так поступлю? Лаура!
– Ройбен, вряд ли найдется хоть один мужчина, который не испытывал бы чувства собственника по отношению к любимой женщине, который не желал бы распоряжаться и своим отношением к ней, и по своей воле открывать ей доступ к себе самому и к своему миру.
– Лаура, я все это знаю…
– Ройбен, ты не можешь равнодушно относиться к тому, что они мне дали Хризму, не спросив твоего согласия, что они приняли решение насчет меня и вместе со мною, совершенно не рассматривая при этом меня как часть тебя. И свое решение я принимала точно так же.
– Так и должно было быть, Госпо…
Он осекся.
– Мне не нравится то, что я узнаю о себе, – сказал он. – Но тут дело касается жизни и смерти, и решать можешь только ты. И, кстати, неужели ты думаешь, что я выдержал бы, если бы они отнеслись к тебе как к моей собственности, и согласился бы решать за тебя?
– Нет, я так не думаю. Но чувства не всегда подчиняются разуму.
– Как бы там ни было, я люблю тебя, – сказал он. – И приму твое изменение. И любить тебя после него буду не меньше, чем люблю сейчас. Может быть, мои чувства и не очень прислушиваются к разуму. Но им прямо и недвусмысленно приказываю.
Она рассмеялась. И он против воли присоединился к ней.
– А теперь рассказывай. Почему ты здесь одна, если изменение может произойти в любой момент?
– Я не одна, – сказала она. – Сейчас здесь Тибо. Он появился еще засветло. Он на улице, ждет, пока ты уедешь. Он будет со мною каждую ночь, пока все не разрешится.
– Ну а почему бы тебе сейчас не поехать домой? – спросил он.
Она ничего не ответила. Лишь отвела взгляд, как будто прислушивалась к звукам леса.
– Давай вернемся вместе. Соберем вещи и уедем отсюда.
– Ты очень решительный, – негромко сказала она. – Но я хочу покончить с этим делом здесь. Ты ведь сам знаешь, что так будет лучше для нас обоих.
На это он не мог возразить. Не мог не признаться себе, что до ужаса боится, что ее преображение может начаться прямо сейчас, когда они сидят здесь. Он даже мысли об этом не мог перенести.
– С Тибо ты в надежных руках, – сказал он.
– Конечно, – ответила она.
– Если бы это оказался Франк, я растерзал бы его голыми когтями.
Она улыбнулась, но ничего не возразила.
Он ведет себя смешно, да? В конце концов, разве Дар – когда бы он ни получил его, – не придал Тибо неиссякаемых сил и энергии? Какая на самом деле разница между этими двумя? Один похож на пожилого ученого, а второй – на Дон Жуана. Однако они оба полноценные морфенкинды, и это факт. И все же Тибо наделен благородством старости, а Фрэнк навсегда остался таким, каким был. Тут Ройбена ошарашило: она ведь навсегда останется такой же прекрасной, как сейчас, а он, он сам , никогда не постареет, не станет выглядеть или казаться старше, чем сейчас, – никогда не станет мудрым и беззащитным человеком вроде собственного отца. Он обретет ту юность, которой Китс наделил свою греческую вазу.
Как он мог упустить такое из виду и что оно должно означать для нее и может означать для него? Как получилось, что его не трансформировало само это открытие, это тайное знание. Да, она была права: для него все это чистая теория.
А она – знала . Она всегда целиком и полностью знала суть этого. Она пыталась и его заставить осознать это, а когда это наконец случилось, ему стало еще сильнее стыдно за свой страх перед ожидающей ее переменой.
Он поднялся и направился в спальню. У него кружилась голова, его чуть ли не клонило в сон. Дождь совсем разошелся и громко стучал по крыше. Ройбену не терпелось двинуться в дорогу, помчаться сквозь тьму на север.
– Не будь здесь Тибо, я обязательно остался бы, – сказал он, переодеваясь в свое, поспешно застегивая рубашку и натягивая куртку.
Потом он повернулся к ней; к его глазам подступили слезы.
– Ты вернешься домой, как только сможешь, – утвердительно сказал он.
Она обхватила его руками за шею, и он обнял ее так крепко, насколько хватило смелости, зарылся лицом в ее волосы, снова и снова целовал ее мягкие щеки.
– Я люблю тебя, Лаура, – сказал он. – Люблю всем сердцем. Всей душой. Я молодой и глупый и не все еще понимаю, но я люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулась домой. Не знаю, что я могу предложить тебе такого, чего не могут другие, тем более что они сильнее, красивее, несравненно опытнее…
– Перестань. – Она прикоснулась пальцами к его губам. – Ты моя любовь, – прошептала она. – Моя единственная любовь.
Он вышел в заднюю дверь, по ступенькам спустился под дождь. Неподалеку непроницаемой стеной тьмы возвышался лес; лишь мокрая трава блестела в свете, падавшем из дома. Дождь обжигал Ройбена, и он сразу возненавидел его.
– Ройбен, – сказала ему в спину Лаура. Она стояла на крыльце, точно так же, как и в первый раз. Рядом с нею на скамейке стояла старомодная, в стиле Дикого Запада, керосиновая лампа, но она не была зажжена, и он мог разглядеть лишь абрис лица.
– Что случилось?
Она спустилась по лесенке под дождь.
Он не удержался и снова обнял ее.
– Ройбен, эта ночь… Ты должен понять. Мне все равно, что случится со мною. Совершенно все равно.
– Я знаю.
– Мне все равно, выживу я или умру. Безразлично. – Дождь стекал по ее волосам, капли хлестали по запрокинутому лицу.
– Я знаю.
– Не знаю, что ты можешь знать, – сказала она. – Ройбен, я никогда не сталкивалась с паранормальными явлениями, экстрасенсорикой, сверхъестественным. Никогда. Не знала предчувствий, не видела пророческих снов. Ройбен, мне никогда не являлись призраки отца, или сестры, или мужа, или детей. Ни разу они своим присутствием не подарили мне ни минуты душевного покоя. Ни разу у меня не появилось ни малейшего подозрения, что они где-то существуют. Я никогда не подозревала, что правила существования обычного мира могут быть нарушены. Ведь до твоего появления я там и жила – в обычном мире.
– Я понимаю, – сказал он.
– Ты был чудом, легендой, чем-то чудовищным и в то же время сказочным, радио, телевидение и газеты говорили только о тебе, о Человеке-волке, немыслимом существе, галлюцинации, химере… не знаю, какие еще слова подобрать – и все это о тебе, о тебе, – а ты был совершенно реальным, я видела тебя и прикасалась к тебе. И мне было все равно! Я не собиралась отступать. Мне было все равно.
– Я тебя понимаю. Все время понимал.
– Ройбен, теперь мне хочется жить. Хочу быть живой. Разве ты не видишь – я всеми фибрами своего существа хочу быть живой, и, ради тебя и меня, это и есть жизнь.
Он совсем было решился взять ее на руки и внести обратно в дом, но она сама отступила и вскинула руки к лицу. Ночная рубашка на ней совсем промокла и облегла грудь, прядки волос влажно темнели на лице. Ройбен сам продрог до костей, но это было не важно.
– Нет, – сказала она, отступив, но продолжая крепко сжимать отвороты его куртки. – Послушай, что я скажу. Ройбен, я ни во что не верю. Я не верю, что когда-нибудь снова увижу отца, или моих детей, или мою сестру. Я думаю, что они ушли навсегда и без возврата. Но я хочу быть живой. А для меня это значит, что мы не умрем.
– Я понимаю, – сказал он.
– Теперь мне не все равно, ты понимаешь?
– Да, – ответил он. – И, Лаура, я хочу понять больше. И пойму больше. Обещаю тебе. Так и будет.
– А теперь иди, пожалуйста, – сказала она. – А я скоро вернусь домой.
По пути к автомобилю он прошел мимо Тибо. Дородный и внушительный Тибо в блестящем черном плаще и с зонтиком, большим черным зонтиком, стоял под могучей дугласовой пихтой; возможно, Тибо кивнул ему, но он этого не заметил. Он просто сел в машину и поехал на север.

2

Домой он добрался к десяти часам; в доме было радостно, в воздухе витал густой приятный запах гирлянд из вечнозеленых растений, которыми были оплетены снаружи камины, где, как обычно, горел огонь, и в главных залах радостно сияло множество светильников.
Феликс, Маргон и Стюарт, сидя за обеденным столом, наскоро обсуждали планы на предстоящие Святки; перед ними лежали какая-то карта или схема на листе оберточной бумаги, пара желтых блокнотов и авторучки. Джентльмены щеголяли в пижамах и халатах с шелковыми отворотами, по моде Старого Света, а Стюарт был в своей любимой темной фуфайке и джинсах. Он выглядел точь-в-точь как добропорядочный американский подросток, случайно попавший в эпизод из фильма Клода Рейнса.
Увидев эту сцену, Ройбен тайком улыбнулся. Ему было очень приятно видеть их такими оживленными, такими счастливыми при ярком свете, приятно было обонять аромат чая и кексов и все те запахи, которые теперь ассоциировались у него с домом – воска, полироля, дубовых дров, горящих в каминах, и, конечно, свежий запах дождя, которому всегда удается пробраться в этот большой дом, этот дом с его сыроватыми темными закоулками, который впускал в себя очень многих, но очень мало кого принимал по-настоящему.
Пожилой камердинер, француз Жан-Пьер, принял у Ройбена мокрый плащ и тут же поставил для него на стол чашку чая.
Ройбен сидел молча, рассеянно попивал чай, думал о Лауре, вполуха слушал, изредка кивая, разговор о планах на Рождество и почти не замечал, что Феликс, увлеченный новым занятием, просто лучится радостью.
– Вот, Ройбен, ты и дома, – бодро воскликнул Феликс, – и пришел как раз вовремя для того, чтобы услышать о наших грандиозных планах, одобрить их и дать нам свое дозволение и благословение. – Он пребывал в своем обычном блеске, его темные глаза сверкали добродушным юмором, глубокий голос был исполнен ненаигранного энтузиазма.
– Дома, но смертельно устал, – сознался Ройбен. – И заснуть все равно не смогу. Возможно, эта ночь как раз подходит для того, чтобы мне побыть одиноким волком, Ужасом Мендосино…
– Нет, нет, нет, – негромко возразил Маргон. – У нас ведь так хорошо все получается, когда мы вместе, не правда ли?
– Вы хотите сказать – когда мы вас слушаемся, – уточнил Стюарт. – А может быть, нам с Ройбеном как раз и стоит сегодня выбраться вдвоем и поискать неприятностей, как и положено волчатам? – И он, немножко сильнее, чем нужно, стукнул Маргона кулаком по руке.
– Разве я не говорил вам, мальчики, – осведомился Маргон, – что в этом доме есть подземная темница?
– Ну, да, с цепями и всем прочим, – подхватил Стюарт.
– Именно так, – кивнул Маргон и, прищурившись, взглянул на Стюарта. – Как положено, мрачная, сырая и, вообще, ужасная. Не хочешь пожить там некоторое время?
– Только если мне дадут с собой мое одеяльце и ноутбук, – ухмыльнулся Стюарт, – и будут кормить вовремя. Я не прочь был бы немного отдохнуть.
Маргон снова насмешливо рыкнул, покачал головой и прошептал:
– Они меня обходят стороной – те, что, бывало, робкими шагами…
– О, только не надо этих тайных переговоров на языке поэзии! – взмолился Стюарт. – Я их не переношу. Здесь столько поэзии, что у меня дух захватывает.
– Джентльмены, джентльмены… – вмешался Феликс. – Пусть все будет весело, бодро и в духе праздника.
Он пристально взглянул на Ройбена.
– Кстати о темнице. Я хотел показать тебе скульптуры для вертепа. Это Рождество будет прекрасным, если, конечно, позволит молодой владелец дома.
И он тут же ударился в пояснения. Шестнадцатое декабря – за две недели до Рождества – будет прекрасной датой для того, чтобы устроить рождественский фестиваль в Нидеке, а здесь, в доме, – прием для всех жителей округа. С наступлением темноты киоски и магазины в «деревне» – так Феликс обычно называл город – закроются, и все смогут прийти в Нидек-Пойнт на вечерний праздник. Конечно, должны прийти родственники Ройбена и Стюарта и их старые друзья, которых они захотят пригласить. В такое время стоит вспомнить всех. А отец Джим может привезти из Сан-Франциско своих «несчастных», для них можно даже заказать автобус.
Конечно, будет приглашен шериф и все служащие правопорядка, которые обследовали этот дом так недавно, в ту ночь, когда таинственный Человек-волк напал здесь на двоих русских докторов. И репортеров тоже пригласят.
Есть и большие тенты, чтобы прикрыть террасу, столы и стулья, керосиновые обогреватели-жаровни и сколько угодно мигающих ламповых гирлянд.
– Представьте себе эту дубраву, – разглагольствовал Феликс, указывая на лес за окном столовой, – всю расцвеченную огнями, на каждой ветке по несколько лампочек, дорожки густо усыпаны опилками, повсюду гуляют ряженые, естественно, на передней террасе хор мальчиков и оркестр, и красивый вертеп, и множество столов и стульев. О, это будет просто великолепно. – Он указал на схему, кое-как начерченную на оберточной бумаге. – Конечно, банкет будет должным образом сервирован в этом зале и продлится от наступления темноты до десяти вечера. Но мы поставим во всех узловых точках стойки с глинтвейном, медовухой, крепкими напитками, закусками на любой вкус, и весь дом будет открыт для окрестных жителей, каждый из которых сможет наконец-то осмотреть и гостиные, и спальни таинственного Нидек-Пойнта. И загадочного «старого замка», где зверствует Человек-волк, не останется. Нет, пусть мир смотрит. «Добро пожаловать, судьи, конгрессмены, учителя, банкиры… добрые жители Северной Калифорнии! Вот в этой гостиной пресловутый Человек-волк учинил кровопролитие, а через это окно в библиотеке выскочил в ночь». Ну, молодой хозяин, как по-твоему? Стоит все это делать?
– Он намеревается накормить все побережье, – торжественно произнес Маргон, – от южного Сан-Франциско до самого Орегона.
– Феликс, это ваш дом, – сказал Ройбен. – По-моему, план великолепный. – План действительно казался великолепным. И совершенно немыслимым. Ему хотелось расхохотаться.
Ему вдруг вспомнилось, как Марчент со счастливой улыбкой рассказывала о том, насколько «дядя Феликс» любил развлечения, и сейчас его так и подмывало разделить с Феликсом эту любовь.
– Я знаю, что моя племянница погибла совсем недавно, – сказал Феликс, вдруг сразу погрустнев. – Все время помню об этом. Но я не желаю, чтобы из-за этого все мы в наше первое Рождество сидели в тоске и унынии. И моя любимая Марчент ни за что не захотела бы такого.
– Феликс, калифорнийцы не предаются скорби, – сказал Ройбен. – По крайней мере, я никогда такого не видел. И не могу представить себе, чтобы Марчент была этим недовольна.
– Я думаю, она всем сердцем одобрила бы этот план, – сказал Маргон. – А идея о том, чтобы под видом отдыха скопом запустить сюда прессу, просто гениальна.
– О, это у меня далеко не главная цель, – ответил Феликс. – Я хочу устроить большой праздник, настоящее торжество. Дому необходимо проникнуться новой жизнью. Он снова должен сиять.
– Кстати, о вертепе… вы ведь говорите о композиции с Иисусом, Марией и Иосифом, верно? Но вы, по-моему, не верите в христианского Бога… – сказал Стюарт.
– Безусловно, нет, – ответил Феликс, – но ведь у местных жителей принято отмечать зимний солнцеворот именно так.
– Но разве это не ложь? – вскинулся Стюарт. – Ну, то есть разве мы не должны освобождаться от лжи и суеверий? Разве это не обязанность всех разумных существ? А ведь мы именно такие и есть.
– Нет, сказать, что все это ложь, будет неправильно, – сказал Феликс. Для внушительности он понизил голос, как будто осторожно намекал Стюарту на то, что не следует так резко судить сразу обо всем. – Традиции редко лгут, традиции – это отражение глубинных верований и обычаев народа. В них, в самой их природе, имеется собственная истина.
Стюарт, склонив голову, со скептической миной уставился на него голубыми глазами. Это выражение на мальчишеском веснушчатом лице всегда делало его похожим на мятежного херувима.
– Мне легенда о Рождестве кажется очень выразительной, – продолжал Феликс. – И всегда казалась. Я много думал об этом. Христианский Бог прежде всего изумительный символ вечного возрождения. А ведь в день зимнего солнцеворота мы именно это и празднуем. – В его голосе прорезалось нечто вроде благоговения. – Суть этого праздника – славное рождение Бога в самую темную ночь года.
– Хм-м-м… – с легкой насмешкой фыркнул Стюарт. – Если так, то, пожалуй, дело и не сводится к рождественским украшениям и грому хоралов из динамиков в торговых центрах.
– И никогда не сводилось, – вмешался Маргон. – Даже все нынешние ухищрения, которыми магазины заманивают покупателей, несут в себе отражение и древних языческих, и христианских начал, сплетенных воедино.
– В вас, ребята, до отвращения много оптимизма, – с величайшей серьезностью заметил Стюарт.
– Что тебе не нравится? – осведомился Маргон. – То, что мы не жуем наши сетования по поводу страшных тайн? А с какой стати? Мы живем в двух мирах. Так всегда было.
Стюарт явно растерялся, даже расстроился, но все же продолжал гнуть свое.
– Может быть, я не хочу больше жить в старом мире, – заявил он. – Может быть, я думаю о том, чтобы навсегда развязаться с ним.
– Мы имели в виду совсем не это, – отозвался Маргон. – Ты не даешь себе труда подумать.
– Я целиком и полностью за, – сказал Ройбен. – В прошлом меня всегда раздражали все эти хоралы, гимны, ясли и все прочее, потому что я никогда во все это не верил, но при таком подходе… что ж, я вполне могу с этим смириться. К тому же это понравится людям – я имею в виду все в целом. Мне еще не доводилось видеть рождественских праздников вроде тех, какие вы затеяли. Откровенно говоря, я вообще редко участвовал в рождественских развлечениях любого рода.
– Да, им это понравится, – согласился Маргон. – И всегда нравилось. Феликс умеет приводить их в восторг и делать так, чтобы им каждый год хотелось приходить сюда.
– Все пройдет наилучшим образом, – сказал Феликс. – Времени у меня достаточно, вполне достаточно, и денег на первый раз жалеть не будем. А к будущему году нужно будет подготовиться более тщательно. Кстати, на этот раз можно будет пригласить не один, а два или три оркестра. Один, небольшой, можно будет поместить в дубраве. И, конечно, прямо в этом зале, в углу, будет играть струнный квартет. Если удастся прикинуть, сколько будет детей…
– Ладно, понял: noblesse oblige, – сказал Стюарт, – но я больше думаю о том, как быть морфенкиндом, а не о смешивании эггногов для старых приятелей. И, действительно, как все это связано с жизнью морфенкиндов?
– Это я могу объяснить тебе прямо сейчас, – резко бросил Маргон, недовольно сверкнув глазами на Стюарта. – Праздник, как сказал Феликс, состоится за две недели до рождественского сочельника. Он будет очень кстати для того, чтобы ублажить ваших уважаемых родственников по части праздничных традиций. И даже больше того. У них останутся прекрасные воспоминания. А вот двадцать четвертого декабря здесь не должно быть никого, кроме нас, чтобы мы могли отпраздновать Йоле, ночь зимнего солнцестояния, как мы всегда это делаем.
– Это уже интереснее, – заметил Стюарт. – Но что же именно мы делаем?
– Пора тебе кое-что показать, – сказал Феликс. – Если идти от дома на северо-восток, то минут через десять ты попадешь на старую поляну. Она окружена большими, даже очень большими камнями. Между ними насквозь протекает небольшой ручеек.
– Я знаю это место, – сказал Ройбен. – Оно похоже на примитивную крепость. Мы нашли его с Лаурой. Поначалу мы не хотели перелезать через валуны, но потом нашли проход. Это место нас очень заинтересовало. – Перед ним как наяву возникла картина: солнечный свет, пробивающийся сквозь полог листвы, побеги, выросшие на старых пнях, толстый ковер прелых листьев под ногами и глубоко сидящие в земле серые замшелые валуны неправильной формы. Они нашли там дудочку, маленькую деревянную дудочку, очень миленькую. Он и подумать не мог, что она на что-то годится. А Лаура, конечно же, поняла, что годится. Она вымыла ее в ручье и сыграла несколько нот. Нет, даже коротенькую мелодию. Он вдруг услышал этот слабый жалобный звук, а Феликс между тем продолжал:
– Так вот, там мы много лет справляли наши обряды. – Он поглядывал то на Стюарта, то на Ройбена и говорил, как всегда, спокойно и убедительно. – От наших старых праздничных костров теперь не осталось и следа. Но именно туда мы приходим, собираемся в круг, пьем мед и танцуем.
– И косматые будут скакать там, – печальным тоном произнес Маргон.
– Я слышал эту фразу, – сказал Стюарт. – Вот только где? Звучит до ужаса зловеще, аж мурашки по коже. Мне нравится.
– Название рассказа, – подсказал Ройбен, – и очень навязчивая строка.
– Копай глубже, – улыбнулся Феликс. – Перелистай старинную Реймско-Дуэйскую Библию.
– Ну, конечно! – воскликнул Ройбен. – Конечно. – И он процитировал по памяти: – «Но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся змеями, и страусы поселятся, и косматые будут скакать там. И будут перекликаться совы меж собой, и сирены в увеселительных домах».
Феликс коротко, одобрительно хохотнул; секундой позже его поддержал Маргон.
– Ну да, вы всегда приходите в восторг, когда гений умудряется распознать какую-нибудь заковыристую цитату! – сказал Стюарт. – Юное дарование снова попадает в цель! Ройбен, светило морфенкиндского детского сада!
– Учись у него, Стюарт, – сказал Маргон. – Он читает, запоминает и понимает. Он знаком с поэзией стародавних веков. Он думает. Он медитирует. Он растет над собой!
– Да-да, – подхватил Стюарт. – И Ройбен вовсе не живой парень, а картинка с обложки «Джентльменс куотерли».
– Вот тоска! – сказал Ройбен. – Надо было мне, после того как ты пришиб своего отчима, оставить тебя в том лесу под Санта-Розой.
– Нет, не надо было, – отозвался Стюарт. – Ты же знаешь, старина, что я шучу. А если серьезно: ты, наверно, какой-нибудь секрет знаешь, как запоминать такие вещи? У тебя в мозгах библиотечный каталог, да?
– У меня в голове компьютер, точно как и у тебя, – ответил Ройбен. – Мой отец – поэт. И он часто читал мне Книгу Исайи, когда я был маленький.
– Исайи!.. – с почти натуральным испугом повторил Стюарт. – Не Мориса Сендака или «Винни-Пуха»? Ну, если так, ты просто не мог не стать Человеком-волком и тебя нельзя мерить обычной меркой.
Ройбен усмехнулся и покачал головой. Маргон негромко, но с явным неодобрением рыкнул.
– Детский сад для морфенкиндов, – сказал он. – Нет, мне это нравится!
Феликс не обращал на разговор ни малейшего внимания. Он продолжал изучать чертежи и списки своих планов рождественского праздника.
Ройбен постепенно начинал представлять себе будущий праздник, и у него начало теплеть на душе. Точно так же он проникался теплом по отношению к дому, по мере того как узнавал его.
– Исайя! – продолжал между тем язвить Стюарт. – И потому, что так сказал Исайя, вы, бессмертные безбожники, станете танцевать в кругу?
– Не прикидывайся дурачком, – посоветовал ему Маргон. – Ты совершенно ничего не понял. Мы танцевали в своем кругу в ночь зимнего солнцестояния задолго до того, как Исайя появился на свет. А в предстоящую ночь мы будем оплакивать Маррока, которого больше нет с нами – одного из нас, которого больше с нами нет, – и примем в свое общество – официально – тебя, Ройбена и Лауру.
– Погодите минутку, – сказал Стюарт, вырвав Ройбена из задумчивости. – Значит, Лаура все же решилась? Она будет с нами! – Он откровенно обрадовался. – Ройбен, что же ты молчал?
– Хватит на сегодня, – с обычной мягкостью сказал Феликс и поднялся из-за стола. – Ройбен, ты пойдешь со мною. Как хозяин дома ты должен получше познакомиться с погребами.
– Я тоже хочу посмотреть, какие там темницы и казематы! – воскликнул Стюарт.
– А ты сиди! – грозно, хотя и негромко, прикрикнул на него Маргон. – И смотри сюда. У нас еще много работы с этими планами.

3

Несмотря на усталость, Ройбен охотно согласился осмотреть подвалы и зашагал вслед за Феликсом по ступенькам. Они быстро миновали помещение со старыми печами и попали в первый из проходов, образующих лабиринт, который заканчивался туннелем, уходящим во внешний мир.
За последнюю неделю электрики сделали проводку под низкими потолками и в части таинственных комнат, но работы еще далеко не были закончены. К тому же, по словам Феликса, некоторые помещения следовало оставить без электрического освещения.
Тут и там в нишах и шкафах, расположенных между запертыми дверями, стояли керосиновые лампы и лежали электрические фонари; следуя за Феликсом, Ройбен осознал, что понятия не имеет, насколько широко и далеко тянутся эти катакомбы. На грубо оштукатуренных стенах тут и там поблескивала вода. Углубившись вслед за Феликсом на совершенно незнакомую территорию, Ройбен насчитал по обеим сторонам узкого коридора самое меньшее десять дверей.
Феликс, державший в руке большой электрический фонарь, остановился перед дверью с цифровым замком.
– В чем дело? Что тебя тревожит? – спросил он и положил твердую ладонь на плечо Ройбена. – Тебя что-то расстроило. Что случилось?
– Да ничего не случилось, – буркнул Ройбен. Он, с одной стороны, обрадовался тому, что дело дошло до его тревог, а с другой стороны, ему было немного стыдно. – Все идет так, как решила Лаура, и вы наверняка это знаете. А я не знал. Я сегодня был у Лауры. Я истосковался по ней и сам не понимал, почему так сильно хочу, чтобы она вернулась домой, и почему так тревожусь о том, что с нею происходит. Я был готов силой притащить ее сюда или сбежать.
– Ты действительно не понимаешь? – спросил Феликс. Его темные глаза глядели на Ройбена с сочувствием и немного покровительственно. – А ведь все очень просто. И ты не должен упрекать себя, ни в коем случае не должен.
– Феликс, вы всегда добры, – сказал Ройбен, – добры и заботливы, а у меня на кончике языка крутится столько вопросов о том, кто вы такие и что вам известно…
– Понимаю, – ответил Феликс. – Но, по большому счету, важно лишь то, чем мы сейчас являемся. Послушай, я с первой нашей встречи полюбил тебя как сына. И если бы считал, что тебе будет полезно узнать историю моей жизни, то рассказал бы ее тебе в подробностях. Но тебе это совершенно не поможет. Ты должен пережить все это сам.
– Почему я не радуюсь за нее, – спросил Ройбен, – не радуюсь тому, что она получит такую же силу, узнает те же тайны? Что со мною не так? Как только я понял, что люблю ее, я захотел передать ей Хризму. Я даже не знал тогда этого слова. Но я знал, что она может передаваться, что ею можно поделиться, и хотел этого…
– Естественно, – сказал Феликс. – Но ведь она для тебя не просто личность, она твоя возлюбленная. – Он замялся на мгновение. – Женщина. – Он повернулся к небольшому цифровому замку и, зажав фонарь под мышкой, быстро набрал код. – Ты воспринимаешь ее как свою собственность, иначе и быть не может. – Он приоткрыл дверь, но оставался на месте. – А теперь она стала одной из нас и вырвалась из твоих рук.
– Именно так она и сказала, – ответил Ройбен. – И я знаю, что должен радоваться тому, что она вырвалась из моих рук, что ее приняли без всяких условий, что к ней относятся как к целиком и полностью независимой личности…
– Да, конечно, ты должен радоваться, но ведь она твоя супруга!
Ройбен промолчал. Он снова увидел перед собой Лауру возле ручья, с маленькой деревянной дудочкой, на которой она потом играла – неуверенно играла жалобную мелодию, похожую на короткую молитву.
– Я понимаю тебя, – продолжил Феликс. – Ты наделен исключительной способностью к любви. Я видел это, чувствовал это, знал это еще во время нашего первого разговора в юридической фирме. Ты любишь своих родных. Любишь Стюарта. И глубоко любишь Лауру, и если тебе почему-то станет невмоготу находиться с нею… что ж, ты и это примешь с любовью.
Ройбен отнюдь не был в этом уверен и вдруг почувствовал себя совершенно обескураженным от количества имеющихся и возможных впереди трудностей. При мысли о Тибо, неподвижно и безмолвно стоявшем в темноте, в нем вспыхнула бешеная ревность, ревность к тому, что Тибо дал ей Хризму, ревность к тому, что Тибо, с первой встречи не скрывавший симпатии к ней, может теперь оказаться к ней гораздо ближе, чем когда-либо был Ройбен…
– Пойдем, – сказал Феликс. – Я хочу показать тебе статуи.
Они вошли в холодное помещение. Широкий желтый луч фонаря ложился на белую облицовочную плитку. Она покрывала даже потолок. В глаза Ройбену сразу бросились несколько массивных беломраморных фигур очень тонкой работы, с барочной вычурностью пропорций и одеяний, не уступавших пышностью ни одной из итальянских скульптур, которые ему доводилось видеть. Они, вне всякого сомнения, попали сюда из какого-то заокеанского палаццо шестнадцатого века или, может быть, церкви.
У него перехватило дух. Феликс держал фонарь, а Ройбен исследовал статуи, осторожно стирал пыль с потупленных глаз Богоматери, ее щек. Даже в знаменитой вилле Боргезе он не видел ни одной скульптуры, где жизнь была бы столь пластично воплощена в камне. Над ним нависал высокий бородатый Иосиф, а может быть, один из пастухов? Рядом стояли агнец и вол – тоже искуснейшей работы, – а потом Феликс неожиданно перевел луч света на троих важных и величественных Царей-волхвов.
– Феликс, это же настоящие сокровища, – прошептал Ройбен. До чего же жалкими были все его прежние представления о вертепе для Рождества.
– Должен заметить, что они не выходили на террасу к Рождеству почти сто лет. Моя драгоценнейшая Марчент никогда их не видела. Ее отец недолюбливал подобные развлечения, а я слишком часто проводил зимы в других концах света. Мне ужасно надоело прикидываться своим собственным смертным потомком. Но на это Рождество они предстанут публике со всем подобающим антуражем. Я уже заказал плотникам интерьер хлева. В общем, увидишь. – Он почему-то тяжело вздохнул.
Луч фонаря пробежал по громадной фигуре богато украшенного верблюда, потом – осла с большими нежными глазами… они были так похожи на глаза зверей, которых Ройбен мог перечислить в памяти, широко открытые, кроткие, безответные глаза тех животных, которых он убивал. Его вдруг пробрала дрожь – он снова подумал о Лауре и запахе оленей, находившихся неподалеку от ее дома.
Он протянул руку и коснулся изящных пальцев Девы Марии. Затем фонарь осветил фигуру Младенца Христа с сияющим улыбкой лицом, растрепанными волосиками и радостно смеющимися глазами, лежавшую с простертыми руками на мраморной соломе.
Глядя на Христа, Ройбен почувствовал боль, страшную боль. С тех пор когда крохи веры во все это придавали ему энергии, прошло много, очень много времени, ведь правда? Тогда он был маленьким мальчиком и, глядя на такие фигурки, испытывал глубокое и всеобъемлющее чувство, будто в них сосредоточена любовь ко всем без всяких условий.
– Суть в том, – громким шепотом произнес Феликс, – что Создатель вселенной нисходит к нам в этом бренном облике, проходит сверху донизу весь путь от дальних пределов своего творения, чтобы родиться среди нас. Существует ли какой-нибудь более прекрасный символ нашей страстной веры на переломе зимы в то, что миру суждено возродиться заново?
Ройбен не знал, что и сказать. Много лет он безоговорочно принимал примитивное толкование насчет того, что, дескать, христианскую легенду просто связали с языческим праздником. А разве не получается, что здесь есть одновременно что-то и от религиозной веры, и от безбожия? Неудивительно, что Стюарт с таким подозрением относится к происходящему. Нынешний мир вообще с большим подозрением относится к подобным вещам.
Сколько раз он сидел молча в церкви, смотрел, как его любимый брат Джим служил мессу, и думал: бессмысленно это все, бессмысленно… Но теперь – и уже давно – он освободился от церкви и вернулся в яркий открытый мир, где можно просто смотреть в звездное небо или слушать птиц, которые поют даже по ночам, и оставаться наедине со своими глубинными убеждениями, какими бы простыми они ни были.
Но сейчас в нем зарождались другие чувства, еще глубже и тоньше и не сводящиеся к «или – или». Его пониманию стала открываться величественная и неведомая прежде возможность слияния в единство, казалось бы, совершенно чуждых друг дружке вещей!
Ему вдруг захотелось немедленно поговорить об этом с Джимом, но, в конце концов, Джим приедет на рождественский фестиваль, они встанут перед этим самым вертепом и смогут поговорить с глазу на глаз, как делали это всегда. И Стюарт… Стюарт тоже должен увидеть и понять все это.
К его радости и облегчению, рядом находился Феликс, наделенный решимостью и дальновидностью, благодаря которым такие грандиозные затеи, как вот этот рождественский фестиваль, обретают жизнь.
– Как вы думаете, Маргон не слишком устал от Стюарта? – вдруг спросил он. – Он, надеюсь, понимает, что у Стюарта просто энергия бьет через край!
– Ты серьезно? – Феликс чуть слышно засмеялся. – Маргон обожает Стюарта. – Он понизил голос до доверительного шепота: – Ройбен Голдинг, у тебя, судя по всему, очень крепкий сон. Хотя такое бывает. Взять хотя бы Ганимеда. Зевс чуть ли не каждую ночь таскал его на Олимп.
Ройбен, хотя и был настроен очень серьезно, все же рассмеялся. Вообще-то он не мог похвастаться исключительно крепким сном, по крайней мере не каждую ночь.
– У нас будут прекрасные музыканты, – сказал Феликс, как будто обращался к самому себе. – Я уже звонил в Сан-Франциско и нашел на побережье несколько гостиниц, где они смогут остановиться. Я хочу, чтобы во взрослом хоре звучали оперные голоса. А детский хор, если понадобится, хоть из Европы привезу. Я знаю одного молодого дирижера, который точно понимает, что мне нужно. Я хочу, чтобы здесь прозвучали традиционные хоралы, старинные хоралы, те хоралы, которые передают неопровержимую глубину всего происходящего.
Ройбен промолчал. Украдкой поглядывая на Феликса, он успел заметить, с какой любовью тот смотрел на этих мраморных стражей. А сам подумал, что да, «сие же есть жизнь вечная», а я еще и шага не сделал к знанию… Зато он знал, что любит Феликса, что Феликс – это свет, озаряющий ему путь, что Феликс – это учитель в той школе, куда его угораздило попасть.
– Давным-давно, – сказал Феликс, – у меня был в Европе замечательный дом. – Он умолк, и на его лицо, обычно веселое и живое, набежала тень, оно сделалось чуть ли не мрачным. – Ройбен, ты ведь понимаешь, что на самом деле нас убивает, да? Не раны, не моровые поветрия, а само бессмертие. – Он снова приостановился. – Ты, Ройбен, сейчас живешь в благословенное время, которое будет длиться до тех пор, пока не уйдут все, кого ты любишь, пока на земле живет твое поколение. Вот тогда-то для тебя начнется бессмертие. Пройдет много веков, а ты будешь помнить это Рождество и твою любимую семью – и всех нас, собравшихся в этом доме. – Он умолк, подобрался и, прежде чем Ройбен успел что-то ответить, почти нетерпеливым жестом предложил ему выйти.
– Значит, Феликс, в первое время бывает легче всего?
– Нет. Не всегда. Не у всех оказывается такая прекрасная родня, как у тебя. – Он немного помолчал. – Ты ведь признался своему брату Джиму, верно? Я имею в виду, что он знает, кто ты такой и что мы все собой представляем.
– Феликс, это была исповедь, – ответил Ройбен. – Мне казалось, что я говорил вам. Хотя, возможно, и не говорил. Но это было на исповеди, а мой брат из тех католических священников, которые скорее умрут, но не раскроют никому того, что услышали в исповедальне. Но ведь вы и сами это знаете.
– Это я почувствовал с первого нашего знакомства, – сказал Феликс. – И остальные, конечно, тоже. Мы чувствуем тех людей, которые знают о нас. Ты и сам через некоторое время научишься этому. Мне кажется, просто замечательно, что у тебя оказалась такая возможность. – Он ненадолго задумался. – Моя жизнь была совсем иной. Впрочем, сейчас не время для подобных историй.
– Феликс, вы и вы все должны верить, что Джим ни за что…
– Мой мальчик, неужели ты думаешь, что кто-нибудь из нас может причинить зло твоему брату? – Некоторое время они шли в молчании, но, когда почти дошли до лестницы, Феликс приобнял Ройбена за плечи и остановился, опустив голову.
– Феликс, в чем дело? – спросил Ройбен. Он хотел каким-то образом объяснить Феликсу, как много тот значит для него, ответить ему словами, столь же теплыми, как те, которые слышал от Феликса.
– Не нужно бояться того, что будет с Лаурой, – сказал Феликс. – У нас ничего не продолжается вечно, так лишь кажется. А вот когда перестает казаться… что ж, тогда-то мы и начинаем умирать. – Он нахмурился. – Я имел в виду совсем не это. Я хотел сказать…
– Понимаю, – перебил его Ройбен. – Вы хотели сказать одно, а получилось совсем другое.
Феликс кивнул.
Ройбен взглянул ему в глаза.
– Мне кажется, я знаю, что вы имели в виду. Вы имели в виду: цени свою боль.
– Что ж, возможно, я действительно хотел сказать что-то в этом роде. Цени свою боль, цени то, что у тебя связано с Лаурой, в том числе и свой страх за нее. Цени то, что может случиться, в том числе и неудачу. Цени все это, потому что если мы не живем настоящей жизнью, если мы не проживаем ее со всей возможной полнотой год за годом, век за веком, то… то тогда мы умираем.
Ройбен кивнул.
– Потому-то в подвале столько лет все еще хранятся эти статуи. Потому-то я привез их сюда с родины. Потому я построил этот дом. Потому я вернулся под эту крышу, а вы с Лаурой оказались для меня путеводным огнем! Вы с Лаурой и обещание того, что вы собой представляете. Хм-м-м… Ройбен, я не столь одарен по части риторики, как ты. У меня получается, что мне позарез необходимо, чтобы вы любили друг дружку. Это не так. И сказать я хотел совсем не это. Я подошел к огню, чтобы погреть руки и восхититься им. Вот и все.
Ройбен улыбнулся.
– Феликс, я вас люблю, – заявил он. Сказал без какой-либо аффектации в голосе или во взгляде, но с глубоким и благотворным убеждением, убеждением в том, что его поняли и что слов больше, пожалуй что, не нужно.
Встретившись взглядами, они действительно завершили этот разговор без слов.
Поднялись по ступеням.
Маргон и Стюарт, сидя за обеденным столом, продолжали свои занятия. Стюарт пытался убедить собеседника в глупости и никчемности ритуалов, а Маргон довольно вяло возражал, что Стюарт, дескать, нарочно строит из себя зануду, как будто спорит с матерью или учителем из своей прежней школы. Стюарт ехидно посмеивался, а Маргон сдержанно улыбался.
В зал вошел Сергей, русоволосый великан с сияющими голубыми глазами. Его одежда промокла под дождем, он с ног до головы был обляпан мокрой глиной, в волосах застряла лиственная труха. Он весь лучился здоровьем, но при этом казался слегка ошарашенным. Они с Феликсом молча переглянулись, а у Ройбена по всему телу пробежала странная дрожь. Сергей пришел с охоты, Сергей этой ночью был Человеком-волком, в нем сейчас кипела кровь. И это знала кровь и Ройбена, и Феликса. Стюарт тоже это почувствовал; он взглянул на вошедшего и с восторгом, и, похоже, с обидой и снова повернулся к Маргону.
Ну, а Маргон и Феликс просто вернулись к своим делам.
Сергей прошествовал в кухню.
А Ройбен взял ноутбук и пристроился у огня, чтобы хоть немного разобраться в христианских и языческих обычаях, связанных с солнцеворотом, и, возможно, начать статью для «Обсервера». Билли, главный редактор, звонила ему чуть ли не через день. Она требовала от него материалов. По ее словам, их ждали читатели. А ему хотелось проникнуться на подступах к Рождеству разными подходами, как позитивными, так и негативными, попытаться понять, почему мы так не уверены и в одном, и в другом, почему в Рождество старинные традиции подчас волнуют нас ничуть не меньше, чем денежные траты и походы по магазинам, и, чем черт ни шутит, отыскать путь для того, чтобы освежить и оживить у людей восприятие Рождества. Его радовало, что в голову стало приходить что-то, не связанное со старыми циничными шаблонами.
Тут он сообразил кое-что еще. Он понял, что пытается найти способ передать то, что стало ему только что известно, и не выдать при этом тайну того, как это случилось, и каким образом самопознание так резко изменило его самого.
– Так оно теперь и будет, – чуть слышно прошептал он. – Да, я буду стремиться открыть то, что мне известно, но меня все время что-то будет сдерживать. – Но, даже несмотря на это, он хотел чем-то занять себя. Рождественские традиции, дух Рождества, отзвуки Солнцеворота…

4

Два часа ночи.
Весь дом спал.
Ройбен в тапочках и толстом шерстяном халате спустился по лестнице.
Жан-Пьер, часто бравший на себя ночное дежурство, спал у кухонного столика, положив голову на руки.
Камин в библиотеке еще не прогорел.
Ройбен вернул огонь к жизни, пошевелив поленья, взял с полки книгу и сделал то, о чем всегда мечтал: устроился на приставленном к окну диванчике. Место оказалось очень удобным: бархатное мягкое сиденье, подушки, не позволяющие прикасаться к холодному отпотевшему стеклу.
Дождь стекал по стеклу в считаных дюймах от глаз.
Стоявшая на столе лампа вполне годилась для того, чтобы немного почитать. А ему при этом тусклом, рассеянном свете хотелось почитать именно немного.
Ему попалась книга по истории Ближнего Востока. Тема – антропологический обзор некоторых важнейших событий развития человечества антропологического развития, происходивших в тех местах, – поначалу глубоко захватила его, но очень скоро он почти полностью утратил нить изложения. Тогда он оперся затылком на деревянную панель, которой была обшита изнутри оконная ниша, и, прищурившись, уставился на язычки пламени, пляшущие в камине.
Окно вздрагивало под ударами случайных порывов ветра. Капли дождя колотили по стеклу, как дробинки. А потом дом вздохнул; этот вздох Ройбен много раз слышал, когда был один, как сейчас, и сидел неподвижно.
Он ощущал себя в безопасности, был доволен жизнью, и ему не терпелось увидеть Лауру, сделать для этого все, что в его силах. Прием шестнадцатого числа должен понравиться его родным, наверняка понравится. Грейс и Фил никогда не устраивали ничего, кроме небольших развлечений для ближайших друзей. Джим будет в восторге, и они смогут поговорить. Да, Джиму и Ройбену обязательно нужно будет поговорить. И дело не только в том, что Джим, один на целом свете, знает Ройбена, знает его тайну, знает все. Дело еще и в том, что он переживал за Джима, переживал из-за того, что бремя тайны, которое ему пришлось взвалить на себя, обходится ему очень дорого. Какие страдания приходилось претерпевать во имя Божие Джиму, священнику, связанному тайной исповеди с такими тайнами, какие он не мог передать ни одной другой живой душе? Ройбену ужасно не хватало Джима. Хорошо было бы позвонить ему, но нельзя.
Ройбен почувствовал, что его охватывает дремота. Он встряхнулся и плотнее запахнул на шее ворот халата. Внезапно он словно пробудился и осознал, что рядом с ним кто-то есть; ощущение было таким, будто он начал говорить с этим кем-то, но тут его резко разбудили, и стало понятно, что такого просто не может быть.
Он поднял голову и взглянул налево. Все уличные огни давно погасли, и вроде бы за окном должен был царить ночной мрак.
Но за стеклом он увидел стоящую и глядящую на него фигуру и понял, что смотрит на Марчент Нидек и что именно она рассматривает его, находясь прямо за стеклом.
Марчент. Марчент, которую зверски убили в этом самом доме. 
Его охватил неодолимый ужас. И все же он сохранял неподвижность. Ужас словно рвался наружу из всего его существа. А он продолжал смотреть на нее, всеми силами сопротивляясь стремлению убежать.
Ее слегка прищуренные поблекшие глаза, окаймленные покрасневшими веками, не отрывались от него, будто она говорила с ним, о чем-то отчаянно умоляла его. Ее губы – очень свежие, мягкие и совершенно настоящие – были немного приоткрыты. А щеки разрумянились будто от холода.
Сердце Ройбена оглушительно грохотало, а кровь в артериях пульсировала с такой силой, что он не мог вдохнуть.
Она была в том самом пеньюаре, который надела в ту ночь, когда ее настигла смерть. Жемчуга, белый шелк, кружева… какие красивые кружева – тяжелые, с густым сложным узором… Но все ее одеяние было испачкано кровью, пропитано кровью. Одной рукой она придерживала кружева у горла – на запястье красовался браслет, тонкая жемчужная цепочка, которая была на ней в ту ночь, – а другой рукой она тянулась к нему, как будто надеялась проткнуть пальцами стекло.
Он сорвался наконец с места и опомнился, когда стоял на ковре и смотрел на нее. Никогда еще за всю жизнь он не испытывал такой паники.
Она все так же смотрела на него, лишь в ее глазах прибавилось отчаяния; волосы были растрепаны, но казались совершенно сухими, будто на улице вовсе не было дождя. И на пеньюар не упало ни единой дождевой капли. Она вся словно лучилась. А потом фигура попросту исчезла, как ее и не было.
Он стоял неподвижно, не сводя взгляда с потемневшего стекла, пытаясь снова отыскать за ним ее лицо, ее силуэт, хоть что-нибудь, но там не было ничего, а он никогда в жизни не чувствовал себя настолько бесконечно одиноким.
Его кожа казалась наэлектризованной, хотя он чувствовал, что начал потеть. И, очень медленно опустив взгляд на руки, он увидел, что они покрылись шерстью. Ногти удлинились. А дотронувшись до лица, он обнаружил шерсть и там.
Он начал перевоплощаться – вот что сделал с ним страх! Но превращение шло замедленно, словно выжидало – выжидало, пока он подаст осознанную команду на его продолжение. А причиной того, что случилось, был только ужас.
Не в силах пошевелиться, он уставился на ладони.
За его спиной раздался знакомый звук – заскрипели половицы.
Медленно обернувшись, он увидел Феликса. Тот был в измятой пижаме, с всклокоченными со сна волосами.
– В чем дело? – спросил Феликс, шагнув вперед. – Что-то случилось?
Ройбен был не в силах ответить. Длинная волчья шерсть все не опадала. И страх никуда не уходил. Возможно, слово «страх» здесь не совсем годилось, потому что ничего реально существующего он никогда в жизни не боялся так, как испугался сейчас.
– Что случилось? – вновь спросил Феликс, сделав еще шаг. Вид у него был озабоченный и свидетельствовал о готовности прийти на помощь.
– Марчент… – прошептал Ройбен. – Я видел ее, видел прямо здесь.
По коже вновь побежали мурашки. Скосив глаза вниз, он увидел, как из-под исчезающей шерсти вновь появляются пальцы.
Судя по ощущениям, шерсть опадала и с головы, и с груди.
Его поразило выражение лица Феликса. Ни разу еще он не видел Феликса таким уязвимым, чуть ли не больным.
– Марчент? – повторил Феликс, прищурив глаза. Ему и в самом деле было больно. И не могло быть никаких сомнений в том, что он поверил словам Ройбена.
А Ройбен поспешно принялся объяснять, шагая в сторону гардероба, расположенного рядом с буфетной. Феликс шел рядом с ним. Ройбен надел свое теплое пальто и взял с полки фонарь.
– Что ты затеял? – спросил Феликс.
– Нужно выйти наружу, поискать ее.
Дождь ослабел и лишь слегка моросил. Ройбен сбежал по ступенькам парадного крыльца, быстро зашагал вокруг дома и вскоре оказался перед большим окном библиотеки. Здесь, именно на этом месте, ему еще не доводилось бывать. Может быть, всего раз-другой он проезжал на машине по гравийной дорожке за дом. Фундамент поднимался довольно высоко над землей, и здесь даже не было никакого карниза или приступки, на которую Марчент, живая Марчент, могла бы вскарабкаться к окну.
Окно было ярко освещено находящейся в помещении лампой, а справа от подъездной дороги стояла непроглядно темная дубрава, наполненная звуками дождя, который, хоть и стих, продолжал шуршать по листьям.
За окном была отчетливо видна высокая худощавая фигура Феликса, но тот, похоже, не видел стоявшего на земле и глядевшего вверх Ройбена и упорно вглядывался в темноту поодаль.
Ройбен же стоял совершенно неподвижно, не мешая измороси садиться на волосы и лицо, а потом, собравшись с духом, повернулся и тоже принялся рассматривать лес. Но не увидел практически ничего.
На него нахлынула волна тревоги, грозившей снова перерасти в панику. Чувствовал ли он ее присутствие? Нет, не чувствовал. И его страшило то, что она могла, пребывая в какой-то необъяснимой духовной форме, затеряться в этой темноте.
Он медленно вернулся к парадной двери, продолжая на ходу вглядываться в окружающую тьму. Какой бескрайней и зловещей она казалась и каким далеким и ужасающе безликим был рокот невидимого отсюда океана.
Отчетливо видимым был только дом, грандиозный дом с освещенными окнами и проектами, которые строили его обитатели, дом, походивший на бастион, воздвигнутый, чтобы противостоять хаосу.
Феликс ждал у открытой двери. Он помог Ройбену снять пальто.
В библиотеке Ройбен рухнул в кресло, большое кресло с высокой удобной спинкой, которое каждый вечер занимал Феликс.
– Но я действительно видел ее, – сказал Ройбен. – Она была там, как живая, на ней был пеньюар, который она надела в ту злосчастную ночь. И он был весь в крови, весь залит… – Он вдруг с резкой болью воочию представил себе недавнее видение. И вновь почувствовал ту же тревогу, которую ощутил при первом взгляде в ее лицо. – Она была… несчастна. Она… она о чем-то просила меня, чего-то хотела…
Феликс стоял молча, скрестив руки на груди. И не пытался скрыть боль, которую испытывал.
– Дождь, – продолжал Ройбен, – похоже, не касался ее, этого привидения или что это было. Она светилась, нет, сияла. Она походила на призрак Питера Квинта из «Поворота винта». И искала кого-то или что-то.
Молчание.
– Что ты почувствовал, когда увидел ее? – спросил наконец Феликс.
– Ужас, – ответил Ройбен. – И, мне кажется, она это поняла. Думаю, она была разочарована.
Феликс снова надолго замолчал. А когда через некоторое время снова заговорил, его голос звучал очень спокойно, очень вежливо.
– Почему ты ужаснулся? – спросил он.
– Потому что это была… Марчент, – сказал Ройбен, стараясь не заикаться. – И значит, что Марчент где-то существует. Значит, Марчент, сохраняя сознание, пребывает где-то, причем не в каком-то блаженном посмертии, а здесь. Разве можно представить что-нибудь другое?
Стыд. Прежний стыд. Он повстречался с нею, любил ее и не сделал ровным счетом ничего, чтобы предотвратить ее гибель. И еще унаследовал от нее этот дом. 
– Я не знаю, что это значит, – сказал Феликс. – Мне никогда не доводилось видеть духов. Духи являются к тем, кто способен их видеть.
– Вы мне верите?
– Конечно, верю. Судя по твоему описанию, это не был какой-то туманный силуэт…
– Ничего подобного, – быстро, захлебываясь, заговорил Ройбен. – Я видел жемчужины, которыми был украшен ее пеньюар. Кружева. Я видел старинные плотные кружева с этакими фестонами на вороте, очень красивые кружева. И жемчужный браслет, который она носила, когда я был с нею, тонкий браслет из мелких жемчужин, скрепленных серебряными звеньями.
– Этот браслет ей подарил я, – сказал, а вернее, выдохнул Феликс.
– Я видел ее руку. Она протянула ее так, будто рассчитывала достать до меня сквозь стекло. – Он снова ощутил мурашки по коже, но отогнал это ощущение. – Позвольте задать вам вопрос. Она похоронена здесь, на каком-то семейном кладбище, или где-то еще? Вы были на ее могиле? Стыдно признаться, но мне даже в голову ни разу не пришло пойти туда.
– Ну, ты был не в том состоянии, чтобы посетить похороны, – ответил Феликс. – Ты лежал в больнице. Но я сомневаюсь, что ее похоронили здесь. Мне кажется, что ее останки переправили в Южную Америку. Сказать по правде, я и не знаю, как это было.
– Не могло ли случиться, что она оказалась не там, где хотела?
– Не могу даже представить себе, чтобы для Марчент это имело какое-то значение. – Феликс говорил несвойственным ему невыразительным голосом. – Совершенно не могу, хотя что я о ней знаю?
– Феликс, что-то пошло не так, совсем не так. Иначе она не пришла бы. Посудите сами: я никогда прежде не то что не видел привидений, но даже не имел никаких предчувствий или пророческих снов. – Тут же он вспомнил, что то же самое и почти теми же словами говорила ему нынче вечером Лаура. – Но кое-что о призраках мне известно. Мой отец уверяет, что видел их своими глазами. Он, правда, не любит об этом говорить, особенно за столом, в компании, потому что над ним обычно смеются. Но его предки были ирландцами, и он видел призраки не единожды. Если призрак смотрит на человека, если знает о его присутствии, значит, ему что-то нужно.
– Ну, да, кельты и их привидения… – сказал Феликс без тени насмешки. Ему действительно было тяжело, и последняя реплика была брошена как бы в сторону. – У них есть дар. Поэтому неудивительно, что Фил их видел. Но тебе говорить с ним об этом ни в коем случае нельзя.
– Это я понимаю, – ответил Ройбен. – И все же он – тот самый человек, который может что-то знать.
– И тот самый человек, который сможет понять больше, чем тебе хотелось бы, если ты начнешь рассказывать ему обо всем, что тебя заботит, обо всем, что происходило с тобой под этим кровом.
– Феликс, я все это понимаю, не беспокойтесь. Понимаю.
Его глубоко поразило мрачное, угнетенное выражение лица Феликса. Казалось, что Феликс вот-вот обрушится под напором собственных мыслей.
Внезапно Ройбену стало стыдно. От этого видения он не только перепугался, но и испытал подъем. Оно наполнило его энергией, и у него не проскочило ни единой мысли о Феликсе и о тех чувствах, которые Феликс, несомненно, должен был испытывать сейчас.
Феликс вырастил Марчент, а того, как он знал и любил Марчент, Ройбен не мог даже представить себе, а он, Ройбен, вновь и вновь говорит о ней, хотя призрак, это чудесное и неповторимое достояние, должен был принадлежать ему. И Ройбена внезапно охватил стыд.
– Я сам не знаю, что несу, да? – вопросительным тоном произнес он. – Но я точно знаю, что видел ее.
– Ее убили, – сказал Феликс тем же тихим надрывным голосом. Потом сглотнул и обхватил себя руками за плечи; Ройбен никогда прежде не замечал за ним такого жеста. – Иногда бывает, что жертвы убийств не могут покинуть место гибели.
Они надолго замолчали, а потом Феликс повернулся спиной к Ройбену и подошел поближе к окну.
– О, почему я не вернулся раньше? – надрывно проговорил он. – Почему не дал ей знать о себе? О чем я думал, пока она год за годом оставалась одна?..
– Феликс, умоляю, не вините себя. Вы нисколько не виноваты в случившемся.
– Я бросил ее на произвол судьбы, как всегда бросаю их…
Феликс медленно вернулся к теплу камина и присел на скамеечку для ног, стоявшую перед креслом, напротив Ройбена.
– Не мог бы ты снова рассказать мне, как все это было? – спросил он.
– Конечно. Она смотрела прямо на меня, – сказал Ройбен, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не разразиться сбивчивым потоком слов. – Она была прямо за стеклом. Понятия не имею, сколько времени она там находилась и смотрела на меня. Я никогда прежде не сидел на том диванчике. Мне давно хотелось, знаете ли, сесть на красные бархатные подушки, подобрать под себя ноги, но до этой ночи я так и не сделал этого.
– А она постоянно сидела там, когда была маленькая, – сказал Феликс. – Это было ее место. Я часами работал за столом, а она читала у окна. У нее всегда была там, за занавеской, стопочка книг.
– Где именно? С левой стороны? Она сидела спиной к стене с левой стороны окна?
– Именно так. Левый угол принадлежал ей. Я часто дразнил ее, что она испортит глаза: когда солнце начинало садиться, в том углу делалось совсем темно. А она читала, пока не становилось совсем темно. Она читала там даже в самые холодные зимние дни. Сидела там в халате, поджав под себя ноги в теплых носках. И упорно не желала пользоваться торшером. Говорила, что ей вполне хватает света от этой вот настольной лампы. Так ей нравилось.
– Точно так же там сидел и я, – слабым голосом сказал Ройбен.
Они снова умолкли. Пламя догорело, лишь уголья мерцали в камине.
В конце концов Ройбен поднялся.
– Устал. Такое ощущение, будто пробежал несколько миль. Все мышцы болят. Пожалуй, никогда еще мне так сильно не хотелось спать.
Феликс тоже встал – медленно, неохотно.
– Что же, – сказал он, – завтра я сделаю несколько звонков. Поговорю с ее приятелем из Буэнос-Айреса. Наверно, выяснить, там ли ее похоронили, где она хотела, будет совсем не трудно.
Они с Феликсом вместе направились к лестнице.
– Я хочу еще кое-что спросить, – сказал Ройбен, когда они поднимались по ступенькам. – Почему вы вдруг спустились в библиотеку? Услышали какие-то звуки или что-то почувствовали?
– Не знаю, – ответил Феликс. Проснулся. И ощутил нечто вроде frisson, как это называется у французов. Что-то было не так. А потом, конечно, увидел тебя, увидел, как на тебе проступает волчья шерсть. Ты же знаешь, что мы неким неощутимым образом сообщаем друг другу о том, что начинаем трансформироваться…
Они приостановились в темном коридоре перед дверью в комнату Феликса.
– Тебе не будет тяжело остаться одному? – спросил Феликс.
– Нет, нисколько, – ответил Ройбен. – Это был страх не того рода. Я не боялся ее и не ждал от нее ничего дурного. Это было нечто совсем другое.
Феликс не пошевелился, не взялся за ручку двери. Он немного помолчал и сказал:
– Как бы я хотел ее увидеть!
Ройбен кивнул. Конечно, Феликс очень хотел этого. И, конечно, Феликс пытался угадать, почему она явилась Ройбену. Разве мог он не думать об этом?
– Но ведь призраки являются тем, кто способен их видеть, верно? – спросил Ройбен. – Вы же сами так сказали. Кажется, отец сказал то же самое, когда мать как-то раз принялась высмеивать саму мысль о явлении призраков.
– Да, это так, – согласился Феликс.
– Мне кажется, стоит согласиться, что она хочет, чтобы этот дом вернулся к вам.
– Вы так считаете? – упавшим голосом спросил Феликс. Он казался сломленным, его постоянную ненаигранную бодрость как рукой сняло. – Ройбен, с какой стати ей хотеть, чтобы мне что-то здесь принадлежало, после того как я бросил ее?
Ройбен ничего не сказал. Он вновь явственно представил ее себе, ее лицо, страдальческое выражение на нем, то, как она тянулась к нему сквозь стекло. Пожал плечами. И пробормотал:
– Ей больно.
Он вновь взглянул на Феликса и вдруг смутно ощутил, что выражением лица тот пугающе походил на Марчент.

5

Рано утром его разбудил звонок телефона; увидев на экране имя Селесты, он не стал отвечать. В полусне он прослушал оставленное ею сообщение: «… и, думаю, для кого-то это, может быть, и окажется хорошей новостью, – говорила она необычно ровным голосом, – но только не для меня. Я говорила об этом с Грейс и, конечно, учитываю и ее чувства. Как бы там ни было, мне нужно повидаться с тобой, потому что без тебя я не могу принять окончательное решение».
Что же все-таки она могла иметь в виду? Впрочем, его это мало интересовало, и терпения для разгадывания загадки было еще меньше. Тут ему пришла в голову совершенно неожиданная мысль: он никак не мог вспомнить, почему решил, что любил Селесту? Как он вообще мог завести и поддерживать с нею отношения? Почему он проводил так много времени в обществе человека, которому он, лично он, настолько не нравился? И она за это время сделала его настолько несчастным, что теперь один только звук ее голоса вызывал у него раздражение и даже легкую боль, несмотря даже на то, что голову его вроде бы занимали совсем другие вещи.
Возможно, Селеста захотела заручиться его согласием на свой брак с его лучшим другом Мортом. Конечно, в том-то и дело. Конечно! Его отношения с Селестой прервались всего два месяца тому назад, и ей сейчас неловко за свою спешку. И, конечно, она посоветовалась с Грейс, потому что любит Грейс. Морт и Селеста регулярно бывали в доме на Русском холме. Каждую неделю трижды обедали там. Морту очень нравился Фил. Фил любил говорить с Мортом о поэзии, и Ройбен задумался о том, что теперь эти беседы вряд ли придутся по вкусу Селесте, которая всегда смотрела на Фила свысока и считала его довольно-таки жалким человечком.
Во время умывания он пришел к выводу, что из всех, кого он знает, ему, по большому счету, хочется видеть только двоих: отца и брата Джима.
Нельзя ли найти какой-нибудь способ навести Фила на тему призраков, никоим образом не касаясь происходящего?
Да, Фил видел привидения, Фил, несомненно, должен быть знаком с многочисленными сведениями по этому вопросу, накопившимися в фольклоре, но между Ройбеном и теми, кому не суждено было знать правду о Нидек-Пойнте, возвышалась стена, за которую последние ни в коем случае не должны были заглядывать.
Что касается Джима… Ройбен опасался, что наперед знает все, что Джим мог бы сказать насчет призраков и духов. Нет, Джим не верил в дьявола, и, возможно, Джим не верил и в бога. Тем не менее он был священником и часто говорил то, что, по его мнению, полагалось говорить священнику. Ройбен отдавал себе отчет, что после появления в его жизни Почтенных джентльменов он ни разу по-настоящему не исповедовался Джиму, и ему было стыдно. А если бы время вернулось назад, Ройбен ни за что не посвятил бы Джима в тайну Волчьего дара. И это было бы просто нечестно.
Одевшись и выпив кофе, он позвонил единственному человеку в мире, с которым мог поделиться своими заботами: Лауре.
– Послушай, зачем тебе ехать так далеко? – сразу же спросила Лаура. – Давай встретимся где-нибудь не на побережье. По всей Винной стране льет дождь, но, может быть, не такой уж сильный.
Он был целиком и полностью «за».
В полдень он въехал на центральную площадь Сономы и увидел перед кафе джип Лауры. Из-за туч выглянуло солнце, но мостовые оставались мокрыми. Несмотря на холодную сырость, в центре города было многолюдно. Ройбену очень нравился и сам городок, и его площадь. Ему казалось, что в таком милом тихом калифорнийском городке просто не может случиться ничего дурного, и он надеялся выкроить после ленча несколько минут, чтобы пройтись по магазинам.
Едва увидев Лауру, которая ожидала его, сидя за столиком, он вновь изумился произошедшим с нею переменам. Да, более темной стала голубизна глаз, волосы превратились в роскошную белокурую гриву, но появилось еще что-то сверх того, какая-то потаенная жизненная сила, проявляющаяся и в выражении ее лица, и даже в ее улыбке.
Заказав самый большой сэндвич, какой только подавали в этом заведении, суп и салат, он приступил к рассказу.
Неторопливо, не упуская ни единой подробности, он изложил историю появления призрака. Ему хотелось, чтобы Лаура полностью представила себе всю картину: и покой, царивший в доме, и эффектную картинность на этом фоне появления Марчент, и выразительность ее жестов, и ее исказившееся лицо.
В кафе было многолюдно, все разговаривали, но сильного шума не было, так что они могли беседовать вполголоса. В конце концов он рассказал обо всем, включая свою беседу с Феликсом, и в обычной для себя в последнее время волчьей манере набросился на суп. Полностью позабыв о правилах хорошего тона, он выпил его прямо из тарелки. Вкусные свежие овощи, густой бульон.
– Так, ты веришь мне? – спросил он. – Веришь, что я действительно все это видел? – Он вытер губы салфеткой и взялся за салат. – Уверяю тебя, это мне не приснилось.
– Да, я думаю, что ты ее на самом деле видел, – ответила она. – И, судя по всему, Феликс тоже не считает, что ты выдумал это видение. Мне кажется – и это меня немного пугает, – что она может являться тебе и потом.
Он кивнул.
– Но веришь ли ты, что она где-то существует? Я имею в виду: истинная, настоящая Марчент. Ты веришь, что она находится где-то вроде чистилища?
– Не знаю, – честно ответила Лаура. – Ты наверняка слышал слово «привязанный». Во всяких теориях ты разбираешься неплохо и должен знать, что некоторые призраки – это духи, привязанные к определенному месту. Духи умерших людей, которые попросту не могут куда-то переместиться. Не знаю, есть ли в этом правда. Я никогда особо не верила в такое. Но умершие могут являться на свет, если случается какой-то особый непорядок или же при наличии эмоциональной привязанности особого рода.
Он пожал плечами. Подобные теории он уже слышал. Слышал рассуждения отца об «умерших, привязанных к месту смерти». Фил говорил о таких, что они претерпевают страдания, проходят нечто вроде персонального чистилища.
Тут всплыла мысль о призраке отца Гамлета и ужасающем описании огненных мук, которые тот претерпевал. Некоторые литературоведы утверждали, что этот призрак явился прямо из ада. Но это полная чушь! Ройбен не верил в чистилище. Не верил он и в ад. Откровенно говоря, разговоры об аде он всегда находил оскорбительными. Он всегда был уверен, что люди, верующие в ад, очень мало сочувствуют тем, кто, по их мнению, должен туда попасть. А то и вовсе не сочувствуют. Скорее наоборот. Те, кто верует в адский огонь, похоже, наслаждаются мыслью о том, что эта ужасная участь суждена, в конце концов, большей части человеческой расы.
– Но что именно означает эта привязка к месту? – спросил он. – Где Марчент может находиться сейчас, в этот самый момент? Что она чувствует?
К его изумлению, Лаура на самом деле ела заказанную пищу. Быстро разрезав на несколько кусков стейк по-европейски, она моментально съела их и тут же, не переводя дыхания, перешла к тарелке со скалопини. Когда же официантка поставила перед ним заказанный сэндвич с ростбифом, он, естественно, тут же вернулся к первоочередному делу.
– Не знаю, – ответила Лаура. – Если допустить, что души существуют, то, значит, они попадают в какую-то ловушку, а может быть, каким-то образом цепляются за то, что способны видеть и слышать о нас и нашем мире.
– Очень логично… – прошептал он. И снова содрогнулся. Он ничего не мог с собою поделать.
– Знаешь, что я сделала бы на твоем месте? – вдруг сказала она и, промокнув губы салфеткой, одним глотком выпила половину колы со льдом из своего стакана. – Я постаралась бы раскрыться навстречу призраку, дать ему понять, что искренне желаю разобраться, чего же он хочет. То есть если это действительно личность Марчент Нидек, если перед тобою что-то цельное, реальное и способное чувствовать – нужно открыть свою душу. Я понимаю, что в многолюдном кафе, среди веселой публики, при ярком свете дня сказать такое очень легко, тем более что я не видела призрак, но я постаралась бы вести себя именно так.
Он кивнул.
– Ее я не боюсь. Я боюсь, что она несчастна, что она, Марчент, продолжает существовать где-то – не в лучшем из миров. Я хочу облегчить ее участь, сделать все, что в моих силах, чтобы исполнить ее желание.
– Ну, конечно!
– Как, по-твоему, может быть, что она тревожится из-за дома, из-за того, что Феликс вернулся туда, а я оставил дом за собой? Завещая мне дом, она не знала, что Феликс жив.
– Вряд ли это имеет какое-то отношение к дому, – ответила Лаура. – Феликс богат. Захотел бы вернуть себе Нидек-Пойнт – предложил бы выкупить его у тебя. И поселился у тебя как гость он вовсе не потому, что у него денег не хватает. – Она говорила это, не переставая есть, и быстро очистила тарелку. – Не забывай, что ему принадлежат все земли, окружающие Нидек-Пойнт. Я слышала, как он говорил об этом Гэлтону и кому-то еще из мастеров. Это вовсе не секрет. Он совершенно спокойно обсуждал это с ними, когда нанимал их для какой-то работы. Усадьба Гамильтонов принадлежит ему уже пять лет. А участок Дрекселов, восточнее, он купил еще раньше. Сейчас люди Гэлтона работают в тех домах. Феликсу принадлежат земли южнее Нидек-Пойнта от берега до самого городка. На этой территории еще остались старые дома, хотя бы того же Гэлтона, но Феликс всерьез намерен дождаться, пока хозяева не решат продать свои участки, чтобы приобрести их.
– Значит, он намеревался вернуться, – сказал Ройбен. – И не просто намеревался, а планировал и готовил возвращение. И хочет заполучить дом. Не может не хотеть.
– Нет, Ройбен, ты все не так понял, – возразила она. – Он действительно собирался когда-нибудь вернуться. Но только после того, как дом уйдет от Марчент. После того как она стала жить в основном в Южной Америке, его агенты много раз пытались под разными именами купить этот дом, но Марчент всегда отказывалась. Об этом Феликс сказал мне сам, просто в разговоре к слову пришлось. Это тоже никакая не тайна. Он ждал, пока она совсем уедет. А случившееся оказалось для него полнейшей неожиданностью.
– Главное – хочет ли он сейчас заполучить дом, – сказал Ройбен. – Уверен, что хочет. Он же сам его выстроил.
– Если и так, то он не торопится.
– Я отдам ему этот дом. Я не потратил на него ни медяка.
– И ты полагаешь, что призраку все это известно? – спросила Лаура. – И его это как-то тревожит и задевает?
– Нет, – ответил он. Покачал головой. Он вспомнил перекошенное лицо, вспомнил ее руки, протянутые так, будто она пыталась дотянуться до него сквозь стекло. – Может быть, конечно, я иду по ложному следу. Может быть, ее дух возмущен приготовлениями к Рождеству – тем, что мы устраиваем праздник так скоро после ее смерти. А может быть, дело в чем-то совсем другом.
Он снова испытал сильное ощущение присутствия Марчент, как будто явление ее призрака породило между ними новую, жутковатую близость, и та скорбь, которую он постоянно испытывал, казалось, бесконечно глубже укоренилась в той Марчент, которую он знал.
– Нет, задуманный праздник никак не должен был оскорбить ее. Во всяком случае, его не хватило бы для того, чтобы заставить ее вернуться оттуда, где она оказалась, и явиться тебе.
Ройбену было нечего сказать. Он пребывал в полном замешательстве. Было ясно только, что ему удастся что-либо узнать лишь в том случае, если дух снова явится ему.
– В зимний Солнцеворот духи являются чаще, чем в другое время, так ведь? – спросила Лаура. – Взять хотя бы бесчисленные истории о рождественских привидениях, которые рассказывают во всех странах, говорящих по-английски. Появление призраков в это время года стало чуть ли не традицией, в это время они сильны, как будто преграда, разделяющая живых и мертвых, делается хрупкой.
– Да, Фил не раз говорил то же самое, – ответил Ройбен. – Потому-то «Рождественская песнь» Диккенса так сильно действует на читателей. Из-за стародавних преданий о духах, которые являются именно в это время года.
– Вернись, пожалуйста, ко мне, – сказала Лаура и взяла его за руку. – Выброси эти мысли из головы – хотя бы ненадолго. – Она жестом потребовала принести чек. – Здесь поблизости имеется очаровательная маленькая гостиница. – Она улыбнулась ему обжигающей, призывной, всезнающей улыбкой. – Знаешь, как приятно оказаться в незнакомой кровати, с незнакомыми балками над головой…
– Пойдем, – согласился он.
Они занимались любовью в находившемся за два квартала от площади укрытом в саду очаровательном коттедже в сельском стиле, на старомодной бронзовой кровати, под низко нависшим скошенным потолком. Желтые цветы на обоях. Свеча в старинном кованом железном канделябре. Розовые лепестки на простынях.
Лаура была груба, настойчива и воспламеняла его своим желанием. Но вдруг она застыла и отодвинулась.
– Ты можешь сейчас трансформироваться? – прошептала она. – Очень тебя прошу. Стань Человеком-волком, ради меня.
В тихой комнате стоял полумрак; белые жалюзи надежно защищали ее от послеполуденного солнца.
Он не успел даже ответить: трансформация началась сама собой.
Опомнившись, он обнаружил, что стоит перед кроватью; тело уже покрыто волчьей шерстью, когти, в удлинившихся суставах рук и ног замирает пульсация. Он чуть ли не слышал, как отрастает грива, как шелковистые волосы покрывают его лицо. Новыми глазами он осмотрел хрупкую старомодную меблировку помещения.
– Вы этого хотели, мадам? – спросил он обычным для этого состояния глубоким баритоном Человека-волка, который звучал намного богаче и гуще, чем его прежний голос. – Нас могут обнаружить, но ведь мы готовы рискнуть ради хорошего дела, так ведь?
Она улыбнулась.
Она разглядывала его, как никогда прежде. Пригладила ладонью шерсть на его лбу, пробежала пальцами сквозь длинные, более грубые волосы на его голове.
Он притянул ее к себе и опустился на голые доски пола. Она прижималась к нему и вырывалась, будто хотела спровоцировать его на какую-то резкую вспышку, колотила его кулачками в грудь, одновременно целуя его и крепко прижимая язык к его клыкам.

6

Ройбен вернулся из Сономы уже под вечер. Дождь перешел в густую морось, и, хотя до ночи было еще далеко, можно было подумать, что уже начало смеркаться.
Как только он увидел вдалеке дом, на душе у него полегчало. Рабочие уже закончили украшать все окна фасада ровными рядами ярко-желтых мелких лампочек, а вокруг парадной двери красовалась массивная вечнозеленая рождественская гирлянда, тоже пестревшая яркими огоньками.
Каким веселым и мирным он казался. Рабочие как раз завершили свои труды, и несколько машин отъехали от террасы ему навстречу. Осталась только одна машина для людей, которые работали в гостевом флигеле, расположенном немного ниже, но и они тоже должны были уехать.
Парадные комнаты тоже выглядели очень весело; там, как всегда, топились камины, а справа от двери в главную гостиную возвышалась огромная, еще не разодетая в украшения елка. Камины также были убраны пышными зелеными гирляндами. Повсюду густо пахло вечнозелеными растениями.
Но дом, как ни странно, оказался пуст. Ройбен не бывал здесь в одиночестве с того самого дня, когда сюда явились Почтенные джентльмены. На кухонном столе он обнаружил записки, в которых сообщалось, что Феликс увез Лизу на побережье в магазины, Хедди прилегла вздремнуть, а Жан-Пьер повез Стюарта и Маргона в Напу – обедать.
Впрочем, Ройбен не придал значения странной пустоте в доме. В своих мыслях он снова вернулся к Марчент. Он думал о Марчент на протяжении довольно долгой поездки из Сономы, и лишь после того, как поставил на огонь кофейник, до него дошло, что встреча с Лаурой – ленч и любовь в уютном коттедже – пришлась очень кстати, потому что он перестал бояться происходящих в ней перемен.
Он быстро принял душ, надел синий пиджак и серые шерстяные брюки – он часто одевался так к обеду – и направлялся по коридору к лестнице вниз, когда до его слуха донеслись звуки радио, игравшего где-то в западной части дома, его части.
Место, где работал приемник, он определил почти сразу. В той самой комнате, где когда-то жила Марчент.
В коридоре, как всегда, было темно и мрачно – там вовсе не имелось окон и все освещение составляли несколько бра с бумажными абажурами на стенах и слабые лампочки под потолком. И он хорошо видел, что из-под двери Марчент выбивается луч света.
К его сердцу вновь рывками пополз холодный ужас, правда, на сей раз это происходило медленно. Он застыл посреди коридора, чувствуя, что его тело пытается трансформироваться, и прилагая все силы, чтобы воспрепятствовать этому порыву, и не знал, что делать.
И для музыки, и для света можно было найти добрый десяток объяснений. Например, Феликс мог искать что-то в шкафу или письменном столе Марчент и оставить все включенным.
Ройбен все так же не мог пошевелиться. Он старательно отгонял от себя ощущение мурашек на лице и ладонях, но полностью подавить его так и не смог. Кисти его рук обросли пусть не шерстью, но довольно густыми волосами. Прикоснувшись к лицу, он обнаружил то же самое. Ну, что ж. Однако какой прок ему будет от этих мелких телесных усовершенствований, если призрак и в самом деле появится?
Радио играло старую – девяностых годов – мелодичную мечтательную песню. Он знал эту мелодию, ее медленный гипнотизирующий ритм и глубокий женский голос. «Прими меня такой, какая я есть». Мэри Фал и «Проект Октябрь». Он танцевал под эту музыку со своей школьной подружкой Шарлотой. Уже тогда она считалась старой. Все это было слишком ощутимо, слишком реально.
Внезапно он так разозлился на собственную панику, что взял да и постучал в дверь.
Ручка медленно повернулась, дверь открылась, и он увидел перед собой полутемную фигуру Марчент; горевшая за ее спиной лампа лишь частично освещала комнату.
Ройбен неподвижно застыл, глядя на этот темный силуэт, и вот уже обрисовался знакомый угловатый контур лица, стали проступать черты, и появились большие несчастные и молящие глаза.
На ней был тот же самый испачканный кровью пеньюар, и Ройбен видел, как на нем сверкали бесчисленные жемчужины.
Он попытался заговорить, но его челюсть, мышцы лица, а также руки и ноги словно окаменели.
Их разделяло не более двух футов.
Сердце, казалось, вот-вот взорвется.
Он поймал себя на том, что пятится от фигуры, а потом перед ним сразу потемнело. Он стоял в безмолвном пустом коридоре, весь потный, с трясущимися поджилками, а дверь в комнату Марчент снова оказалась закрыта.
Почувствовав вспышку ярости, он распахнул дверь и шагнул в потемневшую комнату. Нашарив на стене выключатель, он нажал его; вспыхнула целая россыпь небольших лампочек.
Он чувствовал, что его грудь и руки по всей длине покрыты потом. Ладони сделались скользкими. Начавшееся было превращение в волка прекратилось. Волчья шерсть осыпалась. И все же и ощущение мурашек, и дрожь в руках и ногах оставались. Ему удалось заставить себя несколько раз медленно вдохнуть и выдохнуть.
Никаких звуков радио и даже радиоприемника вовсе не видно, а вся комната точно такая, какой он запомнил ее, когда осматривал в прошлый раз, еще до появления Феликса, Маргона и остальных.
На окнах и балдахине массивной медной кровати висели дорогие занавеси, отделанные белыми кружевами. В северном углу комнаты – старомодный туалетный столик, накрытый скатертью с такими же кружевными фестонами. Кровать застелена розовым ситцевым покрывалом, такое же покрывало на стоявшем около камина пулом диванчике для двоих. Еще в комнате имелся письменный стол тоже, как и вся обстановка, подчеркнуто женского облика, с выгнутыми ножками стиля «королева Анна» и белый книжный шкаф, в котором стояло несколько книг в твердых обложках.
Дверь гардероба оказалась распахнута. Внутри ничего, кроме полудюжины обтянутых материей плечиков. Очень миленьких. Часть была обтянута пестрым ситцем, остальные – светлым шелком. Пахло духами. Здесь, на перекладине платяного шкафа, пустые плечики вдруг оказались для него символом потери, страшной реальности того, что Марчент исчезла, скрылась в безвозвратности смерти.
Пыль на полках. Пыль на паркетном полу. Ничего нет, ничего такого, в чем печальный скитающийся дух мог бы найти для себя опору – если скитающиеся духи так поступают.
– Марчент, – прошептал он. Он приложил ладонь ко лбу, потом вынул носовой платок и вытер пот с лица. – Марчент, умоляю, – снова прошептал он. Ему никак не удавалось вспомнить, что говорилось во всяких фольклорных источниках насчет способности духов читать мысли. – Марчент, помоги мне, – попросил он, но собственный шепот прозвучал в пустой комнате очень громко и еще сильнее ударил по и без того напряженным нервам Ройбена.
Ванная пуста и стерильно чиста, шкафчики пусты. Никаких радиоприемников. Запах моющих средств.
Какие милые обои, со старомодным ситцевым узором из бело-голубых пасторальных фигурок. Таким же, как на плечиках в гардеробе.
Он представил себе Марчент купающейся в длинной овальной ванне на ножках в виде когтистых звериных лап, и тут же на него внезапно волной накатило ощущение ее близкого, почти телесного присутствия, их объятий в ту жуткую ночь, прикосновений ее теплой кожи к его лицу, звуки ее мягкого, умиротворяющего голоса.
Повернувшись, он внимательно посмотрел вокруг и медленно направился к невысокой кровати. Ройбен присел на край, лицом к окну, и закрыл глаза.
– Марчент, помоги мне, – чуть слышно сказал он. – Помоги. Марчент, что происходит? – Никогда еще, пожалуй, ему не доводилось испытывать такой тоски. Вся его душа пребывала в смятении. И он вдруг расплакался. Мир опустел, из него улетучилась вся надежда, все мечты. – Мне так горько из-за того, что тогда случилось… – пробормотал он трясущимися губами. – Марчент, я прибежал сразу же, как только услышал твои крики. Клянусь Богом, так оно и было, но с двоими я не смог справиться. К тому же я все равно опоздал.
Он повесил голову.
– Прошу тебя, скажи, чего ты от меня хочешь. – Он уже рыдал совсем по-детски. В памяти всплыл Феликс в библиотеке, на первом этаже, то, как он прошлой ночью спрашивал сам себя, почему он все эти годы не появлялся дома, и его глубокое искреннее сожаление. В ушах явственно прозвучал унылый голос Феликса, его слова: «С какой стати ей хотеть, чтобы мне что-то здесь принадлежало… после того, как я бросил ее».
Вынув платок, он вытер нос и рот.
– Не знаю, почему он поступил так, а не иначе. А если и догадываюсь, то все равно не могу сказать наверняка. Но точно могу сказать тебе, что люблю тебя. Я не пожалел бы жизни, чтобы остановить их. И сделал бы это не задумываясь.
Ему вроде бы стало чуть полегче, но он чувствовал, что это облегчение фальшивое и незаслуженное. Бесповоротность ее смерти требовала от него большего. Бесповоротность ее смерти полностью сокрушила его. Да, он сейчас взахлеб выложил многое из того, что просилось на язык, и это было вроде бы хорошо, несмотря на то что для нее, конечно, все это ничего не значило. А сам он не имел никакого представления ни о том, могла ли Марчент в действительности пребывать в каком-то мире, откуда была способна видеть или слышать его, ни о том, что представляло собой то видение, которое несколько минут назад явилось ему в дверях.
– Марчент, все это чистая правда, – сказал он. – Ты сделала мне грандиозный подарок – этот дом, который я никоим образом не заслужил, никоим образом, и я здесь, живой, и не знаю, что происходит с тобой, Марчент, с тобой… я ничего не понимаю.
У него не осталось слов, которые он мог бы произнести вслух. Но про себя, молча, он повторил от всего сердца: «Я очень люблю тебя».
Он думал о том, насколько несчастен он был, когда встретился с нею. О том, как отчаянно он стремился освободиться не только от своих любящих родственников, но и от злосчастной связи с Селестой. Селеста не любила его. Совершенно точно. У нее было лишь тщеславие, внезапно сообразил он, стремление иметь рядом с собой «красавца мужчину», как она частенько с откровенной насмешкой называла его, а он уверил себя в том, что должен испытывать влечение к этой шикарной и умной женщине, которая к тому же очень нравилась его матери. А правда заключалась в том, что Селеста делала его несчастным. Что же касается родных… ему было необходимо хоть на некоторое время сбежать от них, чтобы понять, чем же на самом деле он хотел заниматься.
– А теперь, – прошептал он, – благодаря тебе я живу в этом мире.
Тут ему внезапно вспомнилось, с какой любовью она говорила о Феликсе, как скорбела по нему, вспомнилась ее усталая уверенность в том, что он умер и его больше нет, он знал, что сам вряд ли смог бы выдержать такую боль. Какое право было у него на Феликса, по которому она так горевала? Он оцепенел от несправедливости происходящего и ужаса перед ним.
Он долго сидел там, дрожа всем телом, дрожа так, будто насквозь промерз, хотя в комнате было тепло; он сидел, закрыв глаза, углубившись в размышления, и уже почти забыл о потрясении и ужасе, которые только что испытал. В мире существовало и кое-что хуже, чем страх.
За его спиной раздался звук, звук скрипнувших пружин, и Ройбен ощутил, как матрас справа от него промялся.
Кровь отлила от его лица, а сердце дало перебой.
Она сидела рядом с ним! Он знал это. Он вдруг почувствовал, как на его руку легла ее ладонь – мягкая, легкая, но вполне ощутимая ладонь, – а к плечу прижалась податливая грудь.
Он медленно открыл глаза и встретил ее взгляд.
– О Боже в небесах, – пробормотал, не удержавшись, он, почувствовал, что язык у него заплетается, и повторив: – Боже в небесах, – заставил себя посмотреть на нее, по-настоящему посмотреть на нее, на ее бледно-розовые губы, на четкие, словно нарисованные пером черты ее лица. Ее белокурые волосы блестели в свете лампы. Шелк ее белого пеньюара, прямо возле его руки, поднимался и опускался вместе с дыханием. Она придвинулась еще ближе, ее холодные пальцы крепче надавили на его правую руку, которая сама собой сжалась в кулак, а вторая ладонь легла на его левое плечо.
Он смотрел прямо в ее нежные подернутые влагой глаза. Заставлял себя смотреть. Но его правая рука неожиданно для него самого дернулась, стряхнув ее ладонь, и изобразила крестное знамение. Все это походило на судорогу, и Ройбен сразу покраснел от стыда.
Она чуть слышно вздохнула, но ее брови тут же сдвинулись, и вздох перешел в стон.
– Прости меня! – поспешно воскликнул Ройбен. – Скажи… – он запнулся и в замешательстве скрипнул зубами. – Скажи… что я могу сделать?
Ее лицо исказилось словно от невыносимого страдания. Она медленно потупила взгляд и отвернулась; подстриженные волосы рассыпались вдоль щеки. Ему захотелось прикоснуться к ее волосам, к ее коже – прикоснуться… Но тут ее взгляд, до краев исполненный скорби, вернулся к нему; она, похоже, собралась что-то сказать, совершенно явно, она прилагала к этому большие усилия. Но тщетно.
Видение вдруг просветлело, будто озарилось изнутри, и рассеялось.
Исчезло, словно его и не было. И он остался один на кровати, один в комнате, один в доме. Минуты беззвучно улетали, а он так и сидел, не в силах пошевелиться.
Она больше не вернется – он точно знал это. Бог знает, что она собой сейчас представляла – привидение, дух, привязанный к месту призрак, – но она истратила все свои силы без остатка и больше не вернется. А он снова обливался потом, собственное сердце оглушительно гремело в ушах. Ладони и подошвы горели. Он чувствовал, как сквозь кожу мириадами иголок проступает волчья шерсть. Загнать ее обратно сейчас было бы для него пыткой.
Удерживая себя от немедленной трансформации, он поднялся, сбежал по лестнице и вышел через заднюю дверь.
Сгущалась холодная тьма, низко над землей нависали подожженные закатом тучи, а лес вокруг уже превращался в стену теней. В кронах деревьев, словно живое существо, вздыхал невидимый дождь.
Ройбен забрался в «Порше» и тронулся с места. Он ехал наугад, куда угодно, лишь бы подальше от Нидек-Пойнта, подальше от страха, от беспомощности, от тоски. «Тоска – все равно что ладонь, стискивающая глотку, – думал он. – Тоска не дает дышать. Тоска куда ужаснее, чем все, что он знал до сих пор».
Он придерживался окольных путей и лишь смутно отмечал, что удаляется от океана, а по сторонам дороги непрерывно тянутся леса. Он не столько думал, сколько чувствовал, и хотя сдерживал окончательную трансформацию, но снова и снова ощущал булавочные уколы прорастающей шерсти. Он прислушивался к голосам, голосам Сада Боли, прислушивался, прислушивался, стремясь уловить то, что неизбежно должно было прозвучать: звуки чьего-нибудь отчаянного рыдания, голос кого-нибудь, в ком еще сохраняется жизнь, чей-то плач и призыв к нему о помощи, хотя призывающий страдалец, может быть, не имеет даже понятия о его существовании, зов от кого-то, до кого он смог бы добраться и вовремя прийти на помощь.
Боль, как запах в порыве ветра. Маленький ребенок – запуганный, избитый, всхлипывающий.
Ройбен свернул с дороги в рощу и, скрестив руки на груди, будто намереваясь защищаться, вслушался в голоса, которые звучали все отчетливее. Снова волчья шерсть мириадами иголок рванулась наружу. Кожа на голове отчаянно зудела, а руки тряслись оттого, что он все еще сдерживал трансформацию.
– Ну, и где ты была бы без меня? – рычал мужчина. – Думаешь, тебя не упрятали бы в тюрягу? Еще как упрятали бы.
– Я тебя ненавижу, – кричал сквозь рыдания ребенок – маленькая девочка. – Мне больно. Ты все время мучаешь меня. Я хочу домой.
А мужской голос гудел, перекрывая крики девочки, сыпал гортанными проклятиями и угрозами… ах, этот зловещий, полностью предсказуемый звук зла, этот сгусток предельного себялюбия! Запах, хоть немного запаха!
Он почувствовал, что одежда на нем вот-вот лопнет; каждый дюйм кожи на лице и голове пылал огнем от пробивавшейся шерсти, на руках стремительно росли когти, из ботинок высунулись мохнатые лапы. Он сорвал куртку, распорол когтями рубашку и брюки. По плечам рассыпалась грива. Кто я такой, на самом деле, кто я?  Как быстро мех покрыл все его тело, и насколько могучим он ощущал себя в этом состоянии – одиноким охотником, каким он был в те первые тревожные ночи, когда еще не появились старшие морфенкиндеры, когда он пребывал на самом краю возможности представления, постижения, осознания – овладения этой несравненной силой.
В своем полном волчьем обличье он углубился в лес. Он мчался на четвереньках туда, где страдал ребенок, его мышцы пели, глаза без единой ошибки выбирали извилистый путь. Мое место здесь, этот мир создан для меня, а я – для него .
Они оказались в старом ветхом домике-трейлере, укрывшемся среди дубов с обломанными верхушками и гигантских пихт. За двориком, заваленным пустыми газовыми баллонами, мусорными баками и старыми шинами, перед Ройбеном призрачно сияло голубым телевизионным светом крошечное окошко, сбоку притулился ржавый помятый грузовик.
Ройбен замер в нерешительности – он опасался допустить такую же ошибку, какая случилась с ним в прошлый раз. Но его неудержимо влекло к злодею, находившемуся в считаных дюймах от когтей. Внутри бубнили телевизионные голоса, но он слышал, как девочка рыдала, а мужчина бил ее. Отчетливо доносились шлепки кожаного ремня. Свежий запах ребенка заполнял все вокруг. Но его начал перебивать затхлый запах, исходивший от мужчины, накатывавшийся волна за волной, смрад, смешивавшийся с мужским голосом и вонью давно не стиранной заскорузлой от высохшего пота одежды.
Захлестнувший Ройбена гнев прорвался наружу басовитым продолжительным рыком.
Он рванул дверь; она слетела с петель, и он швырнул ее в сторону. В ноздри ударил горячий прокисший воздух. В тесном вытянутом помещении он ощущал себя гигантом, ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой потолок, трейлер раскачивался от его движений. Когда Ройбен схватил отчаянно завопившего костлявого мужичонку за фланелевую рубашку и швырнул во двор – загромыхало железо, послышался звон бьющихся бутылок – гундосый телевизор рухнул на пол.
Как спокоен был Ройбен, когда вздернул негодяя в воздух – Благослови нас, Господи, ибо это Твои дары!  – каким естественным ощущалось все происходившее. Мужичок брыкался и пытался ударить Ройбена, его лицо перекосилось от ужаса, такого же ужаса, какой почувствовал Ройбен, когда Марчент обняла его, а потом Ройбен неторопливо, с расчетом вгрызся в его горло. Накорми зверя во мне! 
О, какая густая, какая соленая и обильная кровь, о, непрекращающееся сердцебиение, о, какая сладкая вязкая жизнь у этого злодея – все это пока что не уложилось в его памяти. Уже много времени прошло с тех пор, когда он охотился в одиночку, когда пировал над своей избранной жертвой, избранной добычей избранным врагом.
Он проглотил громадный кусок мяса убитого, облизал горло и щеку.
Ему нравились челюстные кости, нравилось, как они хрустят на зубах, и он откусил от лица еще один кусок.
Полнейшую тишину, воцарившуюся в мире, нарушали только его чавканье, хруст костей на его зубах и звуки, с которыми он глотал теплое кровавое мясо.
Лишь слабый дождь пел в мерцающем лесу, как будто он избавился от всех глаз и глазок, которые поспешили скрыться от зрелища этой нечестивой евхаристии. Он полностью отдался своей трапезе, сожрал голову, плечи, руки. Потом дошла очередь до грудной клетки, и он наслаждался хрустом тонких полых костей до тех пор, пока вдруг не почувствовал, что не может съесть ни крошки больше.
Он облизал лапы, облизал ладони, вытер лицо и снова облизал лапу, точь-в-точь как это сделала бы умывающаяся кошка. Что осталось от убитого – живот и две ноги? Останки он швырнул в лес и прислушался к негромкому шлепку и хрусту веток, сопровождавшим падение.
Но тут ему пришло в голову, что можно придумать выход получше. Он поспешно углубился в лес, вскоре нашел труп, вернее, то, что от него осталось, и потащил его подальше от трейлера. Вскоре он нашел небольшую заболоченную полянку, по которой протекал ручей, вырыл в мягкой земле яму, уложил туда труп, засыпал землей и, насколько мог, замаскировал импровизированную могилу. Вряд ли кто-нибудь отыщет его тут.
Потом он мыл лапы в ручье, плескал в покрытое мехом лицо холодной водой и вдруг услышал, что его зовет детский голос. Дрожащий писклявый детский голос:
– Человек-волк, – снова и снова кричала девочка, – Человек-волк!
– Человек-волк!.. – прошептал он.
Рванувшись назад, он обнаружил на пороге трейлера девочку лет семи, от силы восьми, неестественно, болезненно худую, со свалявшимися белокурыми волосами, пребывавшую на грани истерики. Из одежды на ней были только ветхая футболка и джинсы. Она уже посинела от холода. Слезы промыли полоски на чумазом личике.
– Я молилась, чтобы ты пришел, – всхлипывала она. – Я молилась, чтобы ты спас меня, и так оно и вышло.
– Да, милая, да, – ответил он грубым басовитым волчьим голосом. – Я пришел.
– Он украл меня у мамы, – плача, рассказывала девочка и выставила вперед руки. На запястьях остались рубцы от веревок, которыми связывал ее похититель. – Он сказал, что мама умерла. Но я-то знаю, что нет.
– Его больше нет, моя милая, – сказал Ройбен. – Он больше не сделает тебе ничего плохого. А теперь постой здесь, а я найду какое-нибудь одеяло и заверну тебя, чтобы ты не мерзла. А потом доставлю тебя в безопасное место. – Он ласково (насколько это было возможно в его нынешнем состоянии) погладил девочку по голове. Она казалась немыслимо хрупкой и в то же время неимоверно сильной.
В трейлере, на вонючей койке, нашлось армейское одеяло.
Ройбен крепко, словно пеленал новорожденного, завернул в него девочку, которая смотрела на него с безграничным доверием. Потом посадил ее на согнутую левую руку и побежал, лавируя среди деревьев.
Он и сам не знал потом, сколько времени заняла дорога. Он нес в объятиях спасенное сокровище, и от этого его голова шла кругом. А девочка молчала, прижавшись к нему.
Так он и шел, пока не увидел впереди огни города.
– Тебя застрелят! – вдруг воскликнула девочка, увидевшая огни чуть позже, чем он. – Человек-волк, они будут в тебя стрелять!
– Неужели я позволю кому-нибудь сделать тебе плохо? – спросил Ройбен. – Не волнуйся, моя хорошая.
Она снова прижалась к нему.
Добравшись до окраины городка, он удвоил осторожность и пробирался за кустами и деревьями, выбирая, где погуще, пока не увидел кирпичное здание церкви, стоявшее задним фасадом к лесу. Неподалеку, в домике – типичном жилище священника, – светились огни, в мощеном дворе возвышался небольшой железный детский городок, сделанный, судя по всему, много лет назад. Надпись на указателе в деревянной раме, который стоял на обочине дороги, извещала: «ХРАМ ДОБРОГО ПАСТЫРЯ. ПАСТОР КОРРИ ДЖОРДЖ. СЛУЖБЫ – ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ, В ПОЛДЕНЬ». Тут же прямоугольными цифрами был написан телефонный номер.
Прижимая девочку обеими руками к груди, он подошел к окну. А она снова перепугалась.
– Человек-волк, пусть тебя не увидят, пусть не увидят! – плакала она.
Сквозь стекло он разглядел плотную женщину; сидя в одиночестве за кухонным столом, она ела и читала какую-то книжку в бумажной обложке. Кротко подстриженные седоватые вьющиеся волосы оставляли открытым простое умное лицо. Ройбен рассматривал ее, пока не ощутил запах – пахло чистотой и добротой. В этом у него не было ни малейшего сомнения.
Поставив девочку на землю, он осторожно освободил ее от испачканного кровью одеяла и указал на дверь кухни.
– Ты знаешь, как тебя зовут, маленькая?
– Сюзи, – ответила она. – Сюзи Блейкли. Я живу в Юрике. И телефон тоже знаю.
Ройбен кивнул.
– Иди к этой леди, Сюзи, и приведи ее ко мне. Иди-иди.
– Нет, Человек-волк, прошу тебя, не надо! – запротестовала девочка. – Она вызовет полицию, и тебя убьют.
Но, видя, что Ройбен не уходит, она смирилась и направилась к двери.
Когда женщина вышла, Ройбен стоял неподалеку и пытался угадать, хорошо ли она видит в тусклом свете, падавшем из окна, огромное волосатое чудовище, какое он представлял собой – скорее зверя, нежели человека, но с человеческим, хотя и искаженным по-звериному, лицом. Дождь сменился мелкой изморосью, которую он почти не замечал. А женщина оказалась по-настоящему бесстрашной.
– А-а, это вы ! – сказала она. Приятный голос. И вцепившаяся в нее маленькая девочка указывает рукой и кивает.
– Помогите ей, – сказал Ройбен женщине, сознавая, как грубо и зловеще звучит его голос. – Человека, который издевался над нею, больше нет. Его не найдут. Ни клочка, ни волоса. Помогите ей. Она прошла через страшные мытарства, но помнит и свое имя, и свой адрес.
– Я знаю, кто она такая, – чуть слышно отозвалась женщина и, подойдя ближе, присмотрелась к нему маленькими бледно-серыми глазками. – Это девочка Блейкли. Она пропала еще летом.
– Значит, вы позаботитесь о ней…
– Убирайтесь отсюда, – сказала женщина и погрозила ему пальцем, как огромному непослушному ребенку. – Вас убьют, если увидят. После вашего последнего появления в этих лесах ступить было некуда, чтобы не нарваться на каких-нибудь недоумков с ружьями. На охоту за вами съехались люди со всего штата, если не со всей страны. Так что убирайтесь и чтобы духу вашего здесь не было.
Тут Ройбен против воли рассмеялся, растерянно думая, что, вероятно, производит на обеих дикое впечатление: могучий зверь, покрытый темной шерстью, трясется от смеха и хихикает, совсем как человек.
– Человек-волк, уходи, пожалуйста, – сказала девочка; ее бледные щеки порозовели. – Я никому не скажу, что видела тебя. Скажу, что я убежала. Пожалуйста, уходи, убегай.
– Ты скажешь то, что будешь должна сказать, – ответил он. – Расскажешь, что тебя освободило.
Он повернулся, собираясь уйти.
– Человек-волк, ты спас меня! – крикнула девочка.
Он снова повернулся к ней. Несколько бесконечно долгих секунд смотрел на нее, на ее запрокинутое к нему сильное лицо, на пылающий в глазах огонь.
– Сюзи, с тобой все будет хорошо, – сказал он. – Я люблю тебя, моя дорогая.
С этими словами он кинулся прочь.
Перекинув через плечо окровавленное одеяло, он вломился в густой, ароматный лес и с невообразимой скоростью помчался по плетям ежевики, валежнику и чавкавшим под ногами мокрым палым листьям. Его душа парила в заоблачных высях, а тело добавляло милю за милей к расстоянию, отделявшему его от захолустной церквушки.
Через полтора часа он упал, измученный, в постель. Его никто не заметил, в этом он был уверен. Тем не менее его грызла совесть – ведь он не спросил разрешения ни у Феликса, ни у Маргона и сделал именно то, от чего Почтенные джентльмены совсем недавно предостерегали его и Стюарта. И все равно его душа ликовала, и он наконец-то устал по-настоящему. О том, виноват он или нет, он думать сегодня не собирался. Уже засыпая, он услышал где-то вдалеке, в ночи тоскливый вой.
Сначала он решил, что это ему приснилось, но вой повторился.
Кто угодно решил бы, что это волк, но он-то знал, что это не так. Совершенно точно – это выл морфенкиндер, и в его голосе слышались горестные интонации, которые не смог бы воспроизвести ни один зверь.
Он сел. Ему никак не удавалось определить, кто именно из морфенкиндеров издал эти звуки и почему.
Звук раздался вновь – продолжительный заунывный вой, от которого на руках Ройбена снова полезла шерсть.
Волки воем переговариваются друг с дружкой, так ведь? Но мы же на самом деле вроде бы не волки… Мы и не люди, и не животные. И кто же из нас стал бы издавать такие странные тоскливые звуки?
Он снова опустил голову на подушку, избавился от шерсти и попытался отрешиться от окружающего мира.
И снова услышал тот же вой – чуть ли не скорбный; его, кажется, переполняли боль и мольба.
В последний раз Ройбен услышал вой, когда почти заснул и окунулся в сновидения.
Он видел сон. Сон, от которого он даже во сне пришел в растерянность. Он увидел Марчент в каком-то доме среди леса, старом доме с ярко освещенными комнатами, полными людей, которые то и дело входили и выходили. Марчент, непрерывно рыдая, разговаривала с теми, кто окружал ее. Она безостановочно плакала, и Ройбен не мог вынести страдания, звучавшего в ее голосе, написанного на ее запрокинутом лице, когда она, бурно жестикулируя, разговаривала с этими людьми. А те, похоже, не слышали ее, не обращали на нее внимания и не желали ей отвечать. Он не мог ничего разглядеть толком. Потом Марчент вскочила, ринулась прочь из дома и побежала босиком, в разорванной легкой одежде, по холодному мокрому лесу. Колючие кусты царапали ее босые ноги. А вокруг нее угадывались в темноте расплывчатые, теневые фигуры, которые постепенно догоняли ее. Ройбен не мог вынести этого зрелища. Он бежал следом, и ему было очень страшно. Потом картина изменилась. Она сидела на краю кровати Феликса, той самой кровати, в которой они когда-то спали, и снова плакала, а он что-то говорил ей, но что – сам не знал; все происходило так быстро, что он чем дальше, тем меньше понимал, а она говорила: «Я знаю, знаю, но не знаю как!» А он чувствовал, что не может больше переносить эту боль.
Когда он проснулся, в окно вливался серый, холодный, как лед, утренний свет. Сновидение рассыпалось, будто было сделано из быстро тающей наледи на оконных стеклах. В памяти вновь возник образ девочки, маленькой Сюзи Блейкли, а следом за ним неприятная мысль о том, что ему придется держать ответ за сделанное перед Почтенными джентльменами. Интересно, эта история уже попала в новости? «Человек-волк вновь наносит удар». Он неохотно выбрался из кровати и, вернувшись мыслями к Марчент, поплелся в ванную.

7

Вызовы на своем телефоне он проверил, только когда начал спускаться по лестнице. Там оказались текстовые сообщения от матери, отца и брата – одинаково короткие и слово в слово совпадающие одно с другим: «Позвони Селесте».
Интересно, что же ей все-таки надо?
Еще не дойдя до кухни, он услышал непривычные звуки, как будто Феликс и Маргон спорили. Нет, пожалуй, не просто спорили, а ругались друг с другом на незнакомом Ройбену древнем языке и заметно повышенных тонах.
Замешкавшись в дверях, Ройбен убедился, что так оно и есть. Побагровевший Маргон чуть слышно, но яростно втолковывал что-то откровенно разъяренному Феликсу.
Ройбену стало страшно. Он понятия не имел, что происходит, но счел за лучшее повернуться и уйти. И раньше он не мог выносить, когда Фил и Грейс начинали по-настоящему ссориться, и, положа руку на сердце, вообще не переносил чьих-то ссор в своем присутствии.
Он направился в библиотеку, уселся за стол и набрал номер Селесты, недовольно думая при этом, что, пожалуй, она последний человек на свете, с кем ему хотелось бы говорить. Может быть, если бы он не так боялся ссор и разговоров на повышенных тонах, то давным-давно избавился бы от Селесты раз и навсегда.
Услышав голос, записанный на автоответчике, он сказал:
– Это Ройбен. Ты хотела поговорить? – и нажал отбой.
Подняв голову, он увидел перед собой Феликса с большой чашкой кофе. Теперь Феликс выглядел совершенно спокойным.
– Это тебе, – сказал он, поставив чашку на стол. – Позвонил своей прежней возлюбленной?
– Благие небеса, она и до вас добралась? Что случилось?
– Это важно, – сказал Феликс. – Чрезвычайно важно.
– Кто-то умер?
– Наоборот. – Он подмигнул и улыбнулся, не в силах сохранять серьезное выражение лица.
По обыкновению он оделся в строгий шерстяной костюм от хорошего портного, тщательно причесал темные волосы и, судя по всему, был готов ко всему, что может нести с собой предстоящий день.
– Вы об этом спорили с Маргоном, да? – неуверенно спросил Ройбен.
– О нет, совершенно о другом. Не думай об этом. С несравненным Маргоном я разберусь сам. А ты все-таки позвони Селесте.
Телефон зазвонил, и Ройбен сразу же ответил. И, как только Селеста произнесла его имя, он понял, что она плачет.
– Что случилось? – спросил он, стараясь вложить в голос как можно больше сочувствия. – Селеста, в чем дело?
– Знаешь, Солнечный мальчик, ты мог бы ответить и пораньше. Я звоню тебе уже несколько дней.
Ему это говорили уже многие, и уже много раз он вынужден был виновато просить прощения, чего сейчас ему вовсе не хотелось делать.
– Извини меня, Селеста. В чем все-таки дело?
– Ну… в общем, я приняла решение, и кризис преодолен.
– О чем ты?
– О браке с Мортом, – ответила она. – Потому что хотя ты, Солнечный мальчик, и спрятался в своей башне из слоновой кости, но твоя мать согласилась взять ребенка себе. Это помогло решить проблему. И конечно, то, что я отказалась делать аборт, невзирая на то, что мой первенец будет сыном бездельника, у которого только ветер в голове.
От потрясения Ройбен лишился дара речи. Что-то вспыхнуло в нем, что-то близкое к состоянию истинного счастья, которое ему вряд ли доводилось когда-нибудь испытывать, но он не смел надеяться – пока еще не смел.
А она продолжала говорить.
– Я думала, что все обойдется. Что тревога ложная. Потому-то и не стала ничего говорить тебе. Ничего не обошлось. Так что я сейчас на четвертом месяце. Это мальчик, совершенно здоровый. – Она перешла к разговору о женитьбе, и о том, каким замечательным оказался Морт, и о том, что Грейс уже вызвалась взять в больнице годичный отпуск, чтобы сидеть с ребенком. Что Грейс – лучшая в мире женщина, потому что готова ради этого бросить все на свете, и что Грейс – изумительный хирург, и что Ройбен никогда не был в состоянии понять и оценить, насколько ему повезло, что у него есть такая мать, как Грейс. Что Ройбен вообще ничего не ценит по заслугам и никогда не ценил. Потому-то он не отвечает никому на телефонные звонки и электронные письма и спрятался в «поместье», как будто настоящего мира вовсе не существует… – Ты самый эгоистичный и испорченный тип из всех, кого я только знала, – сообщила она, повысив голос, – и, честно говоря, меня от тебя уже тошнит. От того, что тебе все прямо в руки падает. Например, этот самый особняк. От того, что тебе нет никакого дела, что происходит, и что разбираться с последствиями твоих глупостей всегда приходится кому-то другому…
Поток обвинений все лился и лился.
Ройбен поймал себя на том, что смотрит на Феликса, а Феликс смотрел на него с обычным доброжелательно-покровительственным выражением и, похоже, намеревался без спросу дождаться ответа Ройбена.
– Селеста, я же ничего не знал, – сказал Ройбен, перебив монолог собеседницы.
– Конечно, не знал, – ответила она. – Я тоже не знала. Помилуй бог, я же принимала таблетки. Я подумала, что это, может быть, как раз перед тем, как ты отправился туда в первый раз, а потом решила, что нет, не может. Я ведь тебе уже сказала. А потом я сделала эхограмму. Вчера. Аборт я делать не буду, и не настаивай. Малыш появится на свет. Честно говоря, Солнечный мальчик, мне совершенно не хочется с тобой разговаривать. – В трубке раздались гудки.
Ройбен положил телефон на стол и уставился в пространство, думая сразу о множестве вещей, и счастье застилало ему взор и кружило голову, а потом он услышал ласковый и доверительный голос Феликса.
– Ройбен, неужели ты не понимаешь? Это же единственный нормальный ребенок-человек, который у тебя будет.
Он вскинул взгляд на Феликса, чувствуя, что его лицо расплывается в совершенно дурацкой улыбке. От неподдельного счастья ему хотелось смеяться в голос. А вот найти слов никак не мог.
Телефон зазвонил снова, но Ройбен будто не слышал звонка. В его мозгу мелькали разнообразные образы. А из хаоса противоречивых эмоций складывалось решение.
Феликс ответил на звонок и протянул телефон Ройбену.
– Твоя мать.
– Дорогой, надеюсь, ты обрадовался. Послушай, я сказала ей, что мы обо всем позаботимся. Ребенка мы возьмем себе. Я его заберу. И буду о нем заботиться.
– Мама, ребенок будет со мною, – сказал он. – Мама, я счастлив, честное слово. Даже не знаю, как это выразить. Я пытался сказать это Селесте, но она не стала меня слушать. Не захотела. Мама, я очень счастлив. Господи, да я на седьмом небе!
Тут он вспомнил те обидные вещи, которые наговорила ему Селеста, и снова растерялся. Не могла она просто так, впустую, удариться во все эти оскорбления. Интересно, что же она имела в виду? Хотя все было не важно. Значение сейчас имел только ребенок.
– Ройбен, я была уверена, что ты решишь именно так, – звучал в трубке голос Грейс. – Знала, что ты нас не подведешь. Она сообщила мне о беременности, когда уже получила назначение на аборт! Но я сказала ей: «Селеста, прошу тебя, не делай этого». Ройбен, она и сама не хотела делать аборт. Если бы хотела, то никому ничего не сказала бы. И мы так и остались бы в неведении. А так – она сразу же согласилась. Знаешь, Ройбен, сейчас она просто очень сердита.
– Но, мама, я просто не понял Селесту. А теперь остается только сделать все, что в наших силах, чтобы она была счастлива.
– Ну, конечно, Ройбен. Но ты должен понять, что родить ребенка совсем не так просто. Она уже уволилась со своей службы в управлении окружного прокурора и заявила, что намерена, когда все кончится, переехать в Южную Калифорнию. Морт пытается получить работу в Риверсайдском университетском колледже. И у него есть на это хорошие шансы. А я предлагала ей все, что она захочет, чтобы она могла начать жизнь заново, если останется здесь. Ну, сам понимаешь: дом, квартиру… Все, что в наших силах. Но она уперлась. Ну и пусть упирается. И будет счастлива.
– Мама, ты умалчиваешь о том, что сама собралась взять годичный отпуск, – сказал Ройбен. – Так вот, это ни к чему. – Он поднял взгляд на Феликса. Тот кивнул. – Мальчик будет расти здесь, со своим отцом. И тебе, мама, вовсе ни к чему портить ради него свою карьеру. Он будет жить здесь, со мною, а я буду каждую неделю привозить его на выходные. Через стенку от меня кабинет Лауры, но я переоборудую его в детскую. А кабинет можно будет перенести куда угодно – здесь полно свободных комнат. Лаура будет очень рада, когда узнает.
Его мать расплакалась. В трубке послышался голос Фила:
– Поздравляю, сын. Я очень рад за тебя. Знаешь, Ройбен, человек начинает по-настоящему понимать собственную жизнь не раньше, чем возьмет на руки своего первенца. Знаю, что это звучит банально, но это чистая правда. Скоро сам увидишь.
– Спасибо, папа, – сказал Ройбен, сам удивляясь тому, насколько обрадовался, когда услышал отцовский голос.
Они говорили еще несколько минут, а потом Грейс сказала, что должна позвонить Джиму. Что он до смерти боялся, что Селеста передумает и вернется к намерению сделать аборт, и ей необходимо сообщить ему, что все в порядке. Селеста собиралась прийти к ним на ленч, и если Ройбен свяжется с цветочным магазином на Коламбус-авеню, оттуда успеют к часу доставить букет. Не будет ли Ройбен любезен это сделать?
– Да, – ответил он, – я немедленно это сделаю. И, мама, послушай, я сам за все заплачу. Сам позвоню Саймону Оливеру. Позволь мне самому все организовать.
– Нет-нет, этим займусь я, – возразила Грейс. – Ройбен, положа руку на сердце, ты же наш единственный ребенок. Джим – католический священник, и этим все сказано. У него никогда не будет ни жены, ни детей. Я уже давно смирилась с этим. И когда нас не станет, все, что у нас есть, перейдет к тебе. И поэтому совершенно безразлично, кто из нас будет обеспечивать Селесту.
И она отключила связь, оставив последнее слово за собой.
Ройбен сразу же набрал номер цветочного магазина.
– Что-нибудь внушительное и радующее глаз, – сказал он мужчине, снявшему трубку. – Даме нравятся розы любых цветов, но мне хотелось бы, чтоб вы сделали букет в весеннем стиле, – добавил он, глядя в окно на мутно-серое небо.
Покончив со всем этим, он наконец взял чашку с кофе, сделал большой глоток, откинулся на спинку кресла и задумался. Он только что заверил мать, что Лаура будет рада, но на самом-то деле никак не мог предугадать ее реакцию. Зато в словах Феликса он нисколько не сомневался.
Судьба преподнесла ему единственный в своем роде подарок.
Да, кроме этого ребенка, он никогда больше не сможет стать отцом обычному человеку. Ему вдруг стало страшно от мысли, что этого могло не случиться. Но это случилось. Он будет отцом. Он «подарит» Грейс и Филу внука, и этот внук будет целиком и полностью человеком и сможет расти у них на глазах. Невозможно было знать заранее, какие еще сюрпризы на этот счет приготовил ему мир, но случившееся изменило все. Его переполняла благодарность, благодарность неизвестно толком к кому или чему – к Грейс, уговорившей Селесту, и к Селесте, которая родит ему ребенка, и к Селесте за то, что она существует, и судьбе за то, что у них с Селестой случилось то, что случилось. А потом слова и вовсе иссякли.
Феликс молча смотрел на него, стоя спиной к огню. Он улыбался, но его глаза были подернуты слезой и заметно покраснели. Лицо его было грустным, а улыбку можно было бы, пожалуй, назвать философской.
– Я рад за тебя, – прошептал он. – Очень рад. Даже выразить не в состоянии.
– Видит бог, – сказал Ройбен, – за этого ребенка я готов отдать ей все, что у меня есть. А она меня ненавидит.
– Нет, сынок, не ненавидит она тебя, – поправил его Феликс. – Просто, она тебя не любит и никогда не любила, а теперь ее мучает совесть, и ей неловко.
– Вы так думаете?
– Конечно. Я понял это с первой же встречи с нею, когда слушал ее бесконечные разговоры о твоем «равнодушии ко всему на свете», и «безответственном поведении», и о том, как, по ее мнению, тебе следует планировать дальнейшую жизнь.
– Подумать только, все это знали, – сказал Ройбен. – Все на свете. Кроме меня. Но в таком случае почему она вообще водилась со мною?
– Трудно сказать, – ответил Феликс. – Но заводить сейчас ребенка она не хочет и поэтому официально отдаст его тебе. Я на твоем месте постарался бы действовать побыстрее. А потом она с радостью выйдет замуж за твоего лучшего друга Морта, к которому пока что не испытывает смертельной обиды, и, возможно, со временем заведет ребенка от него. Она женщина практичная, красивая и очень сообразительная.
– Что есть, то есть, – согласился Ройбен.
В голове у него путались самые разнообразные мысли о белье для младенца, о колыбелях и няньках, книжках с картинками, мелькали мимолетные сцены, в которых мальчик сидел на подоконнике окна с красивыми ромбовидными стеклами, а он, Ройбен, читал ему вслух. В конце концов, все любимые детские книжки Ройбена до сих пор хранились на чердаке дома на Русском холме – и «Остров сокровищ» с великолепными иллюстрациями, и «Похищенный», и восхитительные старые сборники стихов, которые так любил читать ему Фил.
В других эпизодах мальчик выходил из парадной двери с ранцем, полным учебников, на спине; видел его Ройбен и взрослым человеком. А будущее расслаивалось, путалось, расплывалось в тумане, в котором Ройбену предстояло покинуть теплый круг своей семьи, своего сына – предстояло, никуда от этого не деться, – иначе ему не удастся скрыть, что он не стареет и никак не меняется внешне, – но потом этот мальчик, этот молодой человек останется с ними, с Грейс и Филом, с Джимом и с Селестой, кстати, и, может быть, с Мортом – станет одним из них, когда Ройбен исчезнет неизвестно куда.
Он посмотрел на окно, и вдруг весь его маленький мирок развалился на мелкие части. В его памяти возникла Марчент, стоящая по другую сторону окна, и его вновь пробрал озноб.
Ему показалось, что он очень-очень долго неподвижно сидел, в полном молчании, а Феликс так же молча стоял у камина.
– Мой мальчик, – ласково сказал Феликс. – Я понимаю твое состояние, и мне очень не хочется его нарушать, но я подумал… Не съездишь ли ты вместе со мною на кладбище Нидека? Мне кажется, ты был бы не против. Сегодня утром я поговорил с нашим поверенным, Артуром Хаммермиллом, ты знаком с ним. И, судя по всему, Марчент все-таки похоронили здесь.
– О, да, конечно, я пойду с вами, – ответил Ройбен. – Но сначала мне следует кое-что рассказать вам. Я снова видел ее. Минувшей ночью.
И он не торопясь, методично, в подробностях, рассказал Феликсу о недавних событиях.

8

Под низко нависшим свинцовым небом, из которого на раскинувшиеся вокруг леса сеялся мельчайший дождь, они направились на нидекское кладбище. Феликс сам сел за руль своего громоздкого седана «Мерседес».
По его словам, Артур Хаммермилл – в соответствии с завещанием Марчент – распорядился похоронить ее в фамильном мавзолее. Хаммермилл лично провел небольшую церемонию, на которой (хотя никаких извещений адвокат не делал) присутствовали несколько обитателей Нидека, в том числе Гэлтоны и их родственники. Что же касается братьев-убийц, то их кремировали, согласно указаниям, которые они оставили своим «друзьям».
– Мне очень стыдно, что я до сих пор не побывал на ее могиле, – сказал Ройбен. – Очень стыдно. Наверняка что-то держит ее в таком состоянии, и она несчастна.
Феликс молча смотрел на дорогу.
– Я и сам не был на ее могиле, – наконец сказал он со страданием в голосе. – У меня правда были довольно веские основания думать, что она похоронена в Южной Америке. Но это меня не оправдывает. – Он говорил напряженным голосом, словно пребывал на грани нервного срыва. – Она ведь была последней из моих кровных потомков.
Ройбен взглянул на него. Ему очень хотелось спросить, как же вышло, что род заглох.
– Насколько я знаю, она действительно была последней представительницей моего рода. А все прочие ветви постепенно завяли и отмерли. А я даже не навестил ее могилу, да, не навестил до сих пор. Наконец-то мы сподобились это сделать. И теперь побываем на ее могиле вместе.
Кладбище находилось на окраине городка и занимало территорию, соответствующую двум кварталам, зажатую со всех четырех сторон сгрудившимися на холмах домами. Дорога, которая вела туда, была изрыта кое-как заделанными выбоинами, зато дома по сторонам – небольшие, простенькие, фахверковые домики с острыми крышами, выдержанные в добром старом викторианском стиле, – были как раз такими, какие всегда нравились Ройбену в бесчисленных старинных викторианских поселениях Калифорнии. Часть домов сияла свежими красками пастельных тонов, и от зрелища этой белой оторочки города у Ройбена стало чуть легче на душе. В окнах тут и там мигали разноцветные рождественские электрические гирлянды. И само кладбище, обнесенное железным забором с острыми пиками наверху и несколькими открытыми воротами, где среди ухоженной травы возвышались старинные надгробья, тоже выглядело очень живописно.
Дождь стих, и зонтики, которые они предусмотрительно захватили, сейчас не требовались, но Ройбен, которого тряс нервный озноб, все же поправил кашне. Над головами нависало темно беспросветное небо, верхушки деревьев недальнего леса окутывал белый туман.
Могилы в большинстве были отмечены маленькими камнями округлой формы, многие из которых были украшены пышными орнаментами, глубоко высеченные надписи сообщали имена погребенных, а кое-где Ройбен углядел и стихотворные эпитафии. Посреди этой каменной россыпи возвышался небольшой мавзолей, сложенный из каменных блоков, с плоской крышей и железной дверью, над которой изящным шрифтом была выполнена надпись «НИДЕК». Справа и слева находились еще несколько могильных камней с такой же фамилией.
Дверь была заперта, но у Феликса, естественно, оказался ключ.
Когда ключ заскрипел в старом замке, Ройбен встревожился было, но уже через несколько секунд они стояли в очень пыльном тесном коридорчике, куда через единственное витражное окошко в противоположной стене падал тусклый свет. По обеим сторонам располагались возвышения, вероятно, гробницы.
Марчент покоилась справа. В ногах или в головах у нее – Ройбен не знал – положили многоугольную плиту. На ней было написано имя, Марчент София Нидек, и, к изумлению Ройбена, строчка стихов: «Мы должны любить друг друга или умереть». И подпись мелкими буквами: «У. Х. Оден».
У Ройбена закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Ему показалось, что он заперт в ловушке и вот-вот упадет в обморок.
Он поспешно вышел наружу, в промозглую зимнюю сырость, оставив Феликса одного в склепе. Его трясло, и он некоторое время стоял неподвижно, борясь с тошнотой.
Осознание того, что Марчент мертва, стало еще страшнее – невыносимо страшным. Он видел перед собою лицо Селесты, видел окутанный мягким световым ореолом образ ребенка, о котором теперь начал мечтать, видел лица всех любимых людей, среди которых была Лаура, прекрасная Лаура, а скорбь по Марчент ощущал как тошноту, которая грозила вывернуть его наизнанку.
Неужели это одна из великих тайн жизни? – рано или поздно примиряешься с потерей, а потом, по всей вероятности, с новыми и новыми потерями, но, возможно, каждый следующий раз будет даваться не легче, чем этот, и каждый раз будешь думать о том, что случится с тобою, вот только со мною этого не случится. Никогда. И я попросту не могу представить себе все это въяве. 
Он тупо глядел в пространство и почти не видел мужчину, который вышел из грузовика, остановившегося за оградой, и зашагал по кладбищу, держа в руках большой букет из белых роз и зеленых листов папоротников, вставленный, кажется, в каменную вазу.
Он подумал о розах, которые послал Селесте, и ему захотелось плакать. Он снова увидел искаженное страданием лицо Марчент – рядом с собой, совсем близко. Ему казалось, что здесь он может сойти с ума.
Когда незнакомец приблизился к мавзолею, Ройбен отошел в сторону, но все равно слышал, как Феликс благодарил за доставку цветов и говорил, что их нужно поставить снаружи. Слышал, как ключ со скрежетом проворачивался в замке. Потом рассыльный ушел, а Ройбен все смотрел на длинный ряд тисов, отделявших кладбище от хорошеньких домиков, стоявших через дорогу. Деревца настолько вытянулись, что утратили свою живописную привлекательность. Но до чего же милы эркеры, окаймленные гирляндами из красных и зеленых лампочек! Как хороши резные наличники и карнизы, украшающие фасады! А за домами сплошной массой высятся темные сосны. Вернее, лес наваливается со всех сторон, и дома, куда ни посмотри, выглядят на фоне громадных пихт дерзкой мелюзгой. Деревья же по сравнению с миниатюрным городским пейзажем и стадом малоприметных надгробий, разбредшихся по бархатной траве, кажутся совершенно несопоставимыми с ними по масштабу.
Ему хотелось вернуться назад, отыскать Феликса, сказать ему что-нибудь умиротворяющее, но он настолько глубоко погрузился в видения минувшей ночи – перед ним стояло лицо Марчент, он ощущал прикосновение ее холодной ладони к своей руке, – что не мог ни пошевелиться, ни вымолвить слова.
За спиной он услышал голос Феликса:
– Ее ведь здесь нет, верно? Ты не ощущаешь ее присутствия.
– Не ощущаю, – подтвердил Ройбен. – Ее лицо, искаженное страданием, навсегда отпечаталось в моей душе. Но здесь ее нет, и здесь невозможно помочь ей обрести покой.
Но где же она? Где она сейчас пребывает?
Они направились домой по главной улице Нидека, где вовсю шло санкционированное городскими властями украшение города к Рождеству. Там все продолжало меняться. Трехэтажное здание «Таверны» совершенно преобразилось от множества красных лампочек на крыше, двери магазинов – от висящих над ними венков, старомодные фонарные столбы – от обвивавших их зеленых лиственных гирлянд. Тут и там копошились рабочие в тяжелых ботинках и желтых дождевиках. А прохожие останавливались и махали руками проезжавшей машине. Гэлтон и его жена, подходившие к «Таверне» – вероятно, направлялись на ленч, – тоже остановились и помахали.
Все это, похоже, изрядно воодушевило Феликса.
– Ройбен, – сказал он, – мне кажется, что наш скромный рождественский фестиваль должен получиться!
И лишь когда они снова выехали на узкую сельскую дорогу, Феликс негромко, очень мягко, с величайшей деликатностью сказал:
– Ройбен, у тебя нет желания рассказать мне, где ты был минувшей ночью?
Ройбен сглотнул. Ему хотелось ответить на этот вопрос, но он не знал, что сказать.
– Послушай, я же понимаю, – продолжал Феликс. – Вчера ты снова увидел Марчент. Это, конечно, совершенно вывело тебя из равновесия. И ты отправился на прогулку. Хотя лучше бы ты этого не делал.
Снова повисло молчание. Ройбен чувствовал себя напроказившим школьником, но и сам не мог понять, что именно заставило его уйти из дома. Да, он видел Марчент, и, по-видимому, его поступок был связан именно с этим. Но почему это событие пробудило в нем неудержимое стремление к охоте? Он не мог думать ни о чем, кроме кровавого триумфа убийства и последовавшего за расставанием с маленькой Сюзи Блейкли пробега через непроглядно темную лесную глушь наподобие Молодого Брауна из новеллы Готторна. Он чувствовал, что его щеки пылают – пылают от стыда.
Автомобиль катился в гору среди по той же узкой дороге, стиснутой между шеренгами высоченных деревьев.
– Ройбен, ты отлично знаешь, что мы хотим сделать, – сказал Феликс, терпение которого, казалось, не знало предела. – Мы стараемся вывозить тебя и Стюарта туда, где можно охотиться незамеченными и неопознанными. Но если вы будете гулять сами по себе, да еще и появляться в близлежащих городах, пресса снова возьмет нас в оборот. Репортеры будут осаждать тебя повсюду и пытать насчет Человека-волка. Ведь по этой части ты главный знаток – не только единственный человек, укушенный Человеком-волком, но и видевший его, причем не раз, а дважды, и писавший о Человеке-волке как репортер. Видишь ли, мой мальчик, речь идет о том, уцелеет ли вообще Нидек-Пойнт и что будет со всеми нами.
– Я понимаю, Феликс. И очень сожалею. Я даже новости не посмотрел сегодня.
– Ну, я тоже не знаю сегодняшних новостей, но ты, Ройбен, бросил в котельной свою порванную и окровавленную одежду и одеяло в пятнах крови, а ведь любой морфенкинд сразу распознает человеческую кровь. Ты кем-то подзакусил, а это наверняка не останется незамеченным.
Щеки Ройбена уже горели огнем. Перед ним мелькали эпизоды последней охоты. Он вспомнил светящееся, будто озаренное пламенем свечи личико маленькой Сюзи, прижимавшееся к его груди. Он чувствовал себя сбитым с толку, как будто его нормальное тело, в котором он сейчас пребывал, являло собой некую иллюзию. Он тосковал по другому телу, другим мышцам, другим глазам.
– Феликс, но что мешает нам постоянно жить в лесу, ходить в собственных шкурах, жить как подобает зверям, которыми мы и являемся?
– Сам ведь отлично знаешь, – ответил Феликс. – Ройбен, мы люди. Люди. А у тебя скоро будет сын.
– У меня было ощущение, что я должен пойти, – чуть слышно сказал Ройбен. – Так я и поступил. Не знаю… Следовало сдержаться, я знал, что делаю глупость. Но, как перед богом, мне очень хотелось выйти. Причем одному. – Он поежился и, набравшись решимости, рассказал-таки короткую историю о девочке из трейлера. И заодно о том, как похоронил то, что осталось от трупа. – Феликс, я застрял между двумя мирами и должен был прорваться в тот, другой, мир. Должен был.
Феликс немного помолчал.
– Я знаю, Ройбен, что это очень заманчиво. А эти люди воспринимают нас как божьих посланников.
– Феликс, но сколько же народу вот так страдает! Эта девочка находилась в полусотне миль отсюда. Они же вокруг нас, повсюду!
– Ройбен, это часть нашего бремени. Элемент Хризмы. Мы не в состоянии спасти всех. А если попытаемся, то все погубим и в том числе самих себя. Невозможно превратить нашу территорию в наши владения. Те времена давным-давно прошли. А мне, мой мальчик, вовсе не хочется так скоро вновь потерять Нидек-Пойнт. Не хочу, чтобы тебе, или Лауре, или любому из нас пришлось бежать отсюда! Ройбен, не отрекайся пока что от своей смертной жизни, не рви связи, которые соединяют тебя с нею. Знаешь, это моя вина. Моя и Маргона. Мы не обеспечивали вас, молодежь, охотой вдоволь. Позабыли, какими бывают первые годы. Ройбен, все изменится, обещаю тебе.
– Феликс, мне очень жаль. Но знаете, эти первые дни, первые горячечные дни, когда я не знал ни кто я, ни что я, ни что будет дальше – не знал, есть ли еще мне подобные или я единственный в мире человек-зверь, – я испытывал совершенно незнакомую мне безрассудную свободу. И мне нужно привыкнуть к тому, что я не могу, как только захочу, выскользнуть наружу и сделаться Человеком-волком. Но я работаю над этим, Феликс.
– Это я знаю, – с досадливым смешком ответил Феликс. – Конечно, знаю. Ройбен, Нидек-Пойнт стоит жертвы. Кем бы мы ни стали, куда бы ни направились, нам необходима тихая гавань, убежище, святыня. Мне это необходимо. И всем нам.
– Я понимаю, – сказал Ройбен.
– Хотелось бы надеяться. Человек, который не стареет, не меняется с годами… как такой человек может содержать фамильную усадьбу, сохранять за собой землю? Ты пока не можешь представить себе, что значит покинуть все, что было для тебя свято, потому что иначе нельзя. Свою неизменяемость приходится скрывать, нужно, чтобы твоя персона полностью пропала для всех, кого ты любил. Приходится покинуть свой дом, свою семью и через несколько десятков лет в ином облике вернуться к совершенно незнакомым людям и изображать из себя давно пропавшего дядюшку или внебрачного сына…
Ройбен кивнул.
Он никогда прежде не слышал в голосе Феликса столько боли, даже когда тот говорил о Марчент.
– Я родился в самом красивом месте, какое только можно представить, – сказал Феликс, – близ Рейна, над альпийской долиной, которая очень походила на земной рай. Я ведь уже говорил тебе об этом, да? И давным-давно лишился всего этого. Лишился навсегда. Да, сейчас у меня вновь появилась собственность – вот эта земля, эти старинные дома. Я купил все это – от приклада до мушки. Но это не мой дом, не моя святыня. Такое нельзя вернуть. Это новое для меня место, наделенное всем, что может обещать новый дом в предстоящем времени, и это лучшее, на что я могу здесь рассчитывать. Но мой настоящий дом… он утрачен безвозвратно.
– Я понимаю, – сказал Ройбен. – Правда понимаю. Понимаю настолько, насколько способен понять. Не знаю, как это у меня получается, но понимаю.
– Но Нидек-Пойнт время еще не поглотило, – продолжал Феликс все тем же сдержанным тоном. – Нет. Пока еще – нет. У нас еще есть время для того, чтобы породниться с Нидек-Пойнтом, прежде чем придется бежать отсюда. А у тебя этого времени немало, совсем немало. И ты, и Лаура. И твой сын сможет вырасти в Нидек-Пойнте. Мы сможем прожить здесь изрядный кусок жизни. – Феликс умолк, по-видимому, заставив себя прервать монолог.
Ройбен помолчал, пытаясь найти слова для того, чтобы выразить свои чувства.
– Феликс, я больше не буду делать глупостей, – сказал наконец он. – Клянусь. Я сделаю все, чтобы сохранить то, что у вас сложилось.
– Ройбен, ты должен сохранить это ради себя самого, – ответил Феликс. – Забудь обо мне. Забудь о Маргоне, о Фрэнке, о Сергее. О Тибо. Ты должен сохранить это для себя и Лауры. Ройбен, тебе уже довольно скоро предстоит лишиться всего, что у тебя есть. Так не выкидывай это раньше времени.
– Чтобы вы лишились этого, я тоже не хочу, – сказал Ройбен. – Я же знаю, что значит для вас Нидек-Пойнт.
Феликс промолчал.
Ройбена обуревали странные мысли.
Они обрели форму, лишь когда машина миновала ворота и въехала на пологий подъем, ведущий к самому дому.
– Что, если ей нужен Нидек-Пойнт? – негромко спросил он. – Что, если этот дом – священное убежище для Марчент? Феликс, что, если она видит потусторонний мир и не хочет уходить на другую сторону? Что, если она тоже хочет остаться здесь?
– В таком случае она избавится от страданий – после того, как вернется к тебе, так ведь получается? – отозвался Феликс.
Ройбен тяжело вздохнул.
– Да. Но, вообще, почему она может страдать?
– Известно, что мир полон призраками. Они могут находить себе прибежища где угодно, хоть рядом с нами. Но они не выказывают нам свою боль. И не преследуют нас, как она преследует тебя.
Ройбен покачал головой.
– Она здесь и не может прорваться. Она скитается здесь в одиночестве и отчаянно пытается добиться того, чтобы я увидел и услышал ее. – Он снова вспомнил свой сон, в котором Марчент находилась в комнатах, полных людьми, которые не замечали ее, сон, в котором он видел, как Марчент бежит одна через кромешную тьму. Он вспомнил и странные теневые фигуры, которые в этом сновидении смутно видел в глубине темного леса. Неужели они гнались за нею?
Так же вполголоса он пересказал свой сон Феликсу.
– Но там было что-то еще, – признался он, – а вот что – я забыл.
– Так всегда бывает со снами, – сказал Феликс.
Автомобиль остановился перед домом. Дальний конец террасы, протянувшийся вдоль скалы, терялся в дымке. Зато отчетливо слышались звуки пил и молотков, доносившиеся из дома для гостей, который находился ниже по склону. Рабочие трудились, невзирая на погоду.
Феликс поежился. Потом медленно набрал в грудь воздуха и, после долгой паузы, положил руку Ройбену на плечо. Как всегда, на душе у Ройбена от этого стало спокойнее.
– Ты храбрый мальчик, – сказал Феликс.
– Вы так думаете?
– О, да, несомненно. Потому-то она и пришла к тебе.
Ройбен совсем растерялся, запутался в бесчисленных мысленных картинках и полузабытых ощущениях. А поверх всего звучала навязчивая песня, которую в его сне играло призрачное радио в призрачной комнате, и этот завораживающий ритм лишил его способности пошевелиться.
– Феликс, этот дом должен быть вашим, – сказал он. – Мы не знаем, чего хочет Марчент, почему ее дух не знает покоя. Но раз уж я смелый мальчик, то должен это сказать. Это ваш дом, Феликс. Не мой.
– Нет, – ответил Феликс с чуть заметной досадливой улыбкой.
– Феликс, я же знаю, что вам принадлежит вся земля в округе, и до города, и к востоку, и к северу. Вы должны забрать и этот дом.
– Нет, – мягко, но решительно сказал Феликс.
– Если я официально передам его вам, то вы же никак не сможете мне воспрепятствовать…
– Нет, – сказал Феликс.
– Но почему?
– Потому что если ты это сделаешь, – глаза Феликса наполнились слезами, – у тебя больше не будет дома. И тогда вы с Лаурой можете уехать отсюда. А вы с Лаурой – теплый свет в сердце Нидек-Пойнта. Я не перенесу мысли о том, что вас тут не будет. Без вашего присутствия Нидек-Пойнт уже не будет моим домом, как прежде. Пусть все идет, как идет. Моя племянница отдала тебе этот дом, чтобы избавиться от него, избавиться от своей боли, избавиться от скорби. Пусть будет так, как она хотела. Ты ведь уже так и поступил. То есть фактически отдал мне этот дом. А владение множеством пустых комнат мало что дает, если дает вообще, если тут не будет вас.
Феликс открыл дверь машины.
– Пойдем-ка, – сказал он, – взглянем, как идут дела в доме для гостей. Хотелось бы, чтобы к тому времени, когда твой отец соберется нанести визит, он был готов.
Да, дом для гостей и обещание Фила приезжать на отдых и подолгу оставаться у сына. Фил совершенно определенно это обещал. А Ройбену очень хотелось, чтобы исполнению этого обещания ничего не помешало.

9

Вскоре выяснилось, что в новостях нет ни слова о новом появлении Человека-волка в Северной Калифорнии. Ройбен порылся в сети, посмотрел сайты всех известных ему местных агентств новостей. И газеты, и телевидение молчали. Лишь в «Сан-Франциско кроникл» вышла большая статья, где излагалась часть случившейся истории.
Сюзи Блейкли, восьмилетняя девочка, пропавшая еще в июле из своего дома в Юрике, наконец-то нашлась близ Маунтинвиля, городка на севере округа Мендосино. Власти получили окончательное подтверждение своему подозрению, что ее действительно похитил местный плотник, который держал ее взаперти в своем трейлере, часто избивал и морил голодом, пока она наконец-то не сбежала оттуда минувшей ночью.
Плотника, предположительно, загрызли дикие звери. Ребенок, переживший тяжелую психическую травму от перенесенных страданий, подтвердил это, хотя и не смог рассказать, как именно все случилось.
В газете поместили фотографию Сюзи – ту самую, которую печатали в объявлениях о розыске. На газетной полосе, словно ореол пламени свечки, светилось овальное личико.
Ройбен прогуглил историю события. Ее родители, которые, судя по всему, были вполне добропорядочными людьми, дали множество объявлений в средствах массовой информации. А пожилую леди – пастора Корри Джордж, которой Ройбен передал девочку, – в газете не упоминали вообще.
Неужели священнослужительница и маленький ребенок договорились молчать о Человеке-волке? Ройбен не на шутку удивился этому. Удивился и встревожился. Каким бременем эта тайна должна стать для этих ни в чем не повинных людей! Ему было очень стыдно, и все же он твердо знал, что, не пойди он тогда в лес, эта драгоценная маленькая жизнь неминуемо угасла бы в грязном вонючем трейлере.
В ходе позднего ленча, за которым прислуживала только домоправительница Лиза, Ройбен заверил Почтенных джентльменов в том, что никогда больше не допустит подобной опрометчивости, которая может раскрыть их тайну. Стюарт бросил несколько кислых замечаний по поводу того, что Ройбену, дескать, следовало взять его с собой, но Маргон коротким, но выразительным жестом заставил его заткнуться и вернул разговор к «замечательной новости» от Селесты.
Впрочем, это не помешало Сергею (к которому присоединился и Тибо) прочесть Ройбену продолжительную нотацию насчет того, насколько рискованным был его поступок. Сошлись на том, что в субботу сядут в самолет и улетят на пару дней куда-то «в джунгли» Южной Америки, где смогут поохотиться вдосталь, а потом вернутся домой. Стюарт пришел в восторг. А Ройбен испытал нечто вроде «низкой активации», очень схожее с сексуальным желанием. Он сразу увидел и ощутил себя в джунглях, представил себе шелестящий полог пропитанной сыростью зелени – ароматной, тропической, восхитительной и совершенно несхожей с мрачным холодным Нидек-Пойнтом, и мысль о том, что ему предстоит оказаться в этом непроницаемом для посторонних взглядов и не знающем законов мире и искать там «чрезвычайно опасную дичь», на некоторое время лишила его дара речи.
До ужина Ройбен успел поговорить с Лаурой, которая искренне обрадовалась развитию событий, а потом вместе с Лизой перенес вещи Лауры в другую комнату, находившуюся в восточной части дома. Такое местоположение должно было полностью устроить Лауру, поскольку туда вливались в окно лучи утреннего солнца, и там было заметно теплее, чем во всех помещениях Нидек-Пойнта, обращенных к океану.
Ройбен с полчаса бродил по опустевшей спальне, представляя себе будущую детскую, а потом отправился проверить, как обстоят дела с более насущными потребностями. Лиза бодро тараторила о том, что ему нужно будет завести настоящую немецкую няню, которая будет ночевать в детской, пока ребенок маленький, о прекрасных швейцарских магазинах, где можно заказать лучшие в мире товары для младенцев, и о том, что для малыша необходимо будет подобрать красивую мебель, повесить картины и с первых дней давать ему слушать музыку Моцарта и Баха.
– Что касается няни, то советую доверить ее выбор мне, – решительно заявило Лиза, расправляя белые шторы. – А уж я найду вам лучшую. У меня уже есть одна на примете. Моя замечательная подруга, о, да, поистине замечательная. Вы спросите герра Феликса. И вы доверьтесь мне.
Предложение вполне устроило Ройбена, однако его вдруг зацепила какая-то странность в облике и поведении собеседницы. Когда Лиза повернулась и улыбнулась ему, он испытал какую-то тревогу. Что-то в ее словах и в ней самой было не так, но он лишь дернул плечом.
Лиза вытирала пыль со стола Лауры. Она всегда одевалась строго и даже подчеркнуто старомодно, но движения ее были точными и очень экономными. Это, да и все ее поведение, слегка озадачивало Ройбена, однако он никак не мог понять, что же именно кажется ему неуместным.
Она была худощавой, даже, пожалуй, тощей, но необыкновенно сильной. Он заметил это, когда она открыла окно, наглухо заклеенное свежей краской. Но этим ее необычные ухватки не исчерпывались.
В следующие минуты она села за стол, включила компьютер Лауры и буквально несколькими движениями убедилась, что компьютер, как положено, подключен к сети.
«Ройбен Голдинг, ты сексист, – безмолвно упрекнул он себя. – Ну, что удивительного в том, что сорокапятилетняя женщина из Швейцарии умеет обращаться с компьютером?» Он и прежде не раз видел Лизу за компьютером в прежнем кабинете Лизы. И она вовсе не тыкала наугад по клавишам.
Она, похоже, заметила, что он присматривался к ней, и одарила его на удивление холодной улыбкой. А затем, прикоснувшись мимоходом ладонью к его рукаву, вышла из комнаты.
Она была привлекательна – в этом он не мог и не хотел отказать, – но имелось в ее облике и повадках что-то мужское, и ее шаги, доносившиеся из коридора, звучали совсем как мужские. «Просто бессовестный сексизм, – подумал он. – Прекрасные серые глаза и кожа, на вид нежная, как пудра, и что же он себе выдумывает?»
Тут до него дошло, что он никогда не обращал особого внимания на Хедди и Жана-Пьера. Вернее сказать, он слегка стеснялся их, потому что никогда не имел дела с «прислугой», как привычно называл этих людей Феликс. Но и в них было что-то странное – их переговоры шепотом, почти неуловимые движения и то, что они никогда не смотрели ему в глаза.
Ни один из этих людей никогда не проявлял ни малейшего интереса к разговорам, которые велись в их присутствии, и теперь, когда он об этом подумал, ему показалось странным, что Почтенные джентльмены совершенно открыто говорили за едой о таких вещах, которые заставили бы постороннего человека самое меньшее удивленно вскинуть брови, но такого никогда не случалось. Более того, никто из сидевших за столом никогда не понижал голоса в присутствии слуг.
Впрочем, Феликс и Маргон этих самых слуг знали очень хорошо, так что с какой стати ему сомневаться в них, тем более что они очень услужливы и благорасположены ко всем обитателям дома. Так что пусть все идет своим чередом. Но ведь скоро тут появится ребенок, и теперь ему, хочешь не хочешь, придется думать о многих вещах, на которые он прежде не обращал внимания.
К вечеру Селеста решила немного изменить условия соглашения.
Морт после продолжительных напряженных раздумий решил, что не видит совершенно никаких причин для того, чтобы становиться официальным мужем, и Селеста с ним согласилась. Сошлись на том, что Ройбен в пятницу приедет в Сан-Франциско и без особых церемоний зарегистрирует в мэрии брак с Селестой. К счастью, по калифорнийским законам для этого не требовалось ни анализов крови, ни времени на раздумья, и Саймон Оливер уже подготовил коротенький добрачный контракт, в котором предусматривался развод по обоюдному согласию после рождения ребенка. Грейс взяла на себя финансовое обеспечение контракта.
Селеста и Морт уже поселились в доме на Русском холме, где им предоставили спальню для гостей. Они будут жить с Филом и Грейс, пока ребенок не появится на свет и не переедет к своему отцу. Но присутствовать на церемонии бракосочетания Морт не пожелал.
Да, призналась Грейс, Селеста в ярости и злится на весь мир. Так что приготовься слушать оскорбления. Она злится, что забеременела, и почему-то Ройбен стал в ее глазах архизлодеем, но «мы должны думать о ребенке». Ройбен с этим согласился.
Ошарашенный и тоже злой Ройбен позвонил Лауре. Та не имела ничего против его женитьбы. У Ройбена будет во всех отношениях законный сын. Почему бы и нет?
– Ты не хотела бы пойти со мною? – спросил Ройбен.
– Конечно, пойду, – ответила она.

10

Среди ночи его разбудил вой – тот самый вой одинокого морфенкинда, который он слышал минувшей ночью.
Было около двух. Он не знал, как долго это продолжалось до того, как звук проник в его хаотичные сновидения и заставил вернуться к реальности. В спальне было темно. Он сел и прислушался.
А вой все продолжался, но постепенно делался тише, как будто морфенкинд неторопливо удалялся от Нидек-Пойнта. В нем слышались те же горестные, трагические интонации, как и прежде. Звук был поистине зловещим. А потом Ройбен перестал его слышать.
Через час, убедившись в том, что уснуть больше не удастся, Ройбен надел халат и отправился прогуляться по коридорам второго этажа. На душе у него было тревожно. Он знал, чего хочет. Он искал Марчент. Ему было мучительно больно ждать, когда же она сама наконец отыщет его.
Честно говоря, ее появления он ожидал примерно с таким же волнением, с каким ожидал преображения в волка в дни после того, когда это случилось с ним впервые, и это наполняло его душу ужасом. Но прогулка по коридорам успокоила его нервы. Там было полутемно, светились лишь несколько ламп в бра – не ярче ночников, – зато он хорошо видел, как красиво блестит пол.
Запах воска казался ему чуть ли не восхитительным.
Ему нравились эти просторные коридоры, твердое дерево, которое лишь чуть слышно поскрипывало под подошвами тапочек, и попадавшиеся по сторонам открытые двери свободных комнат, за которыми чуть виднелись бледные прямоугольники незанавешенных окон, а сквозь них – слабо светящееся сырое темно-серое ночное небо.
Он прошел по боковому коридору и свернул в одну из маленьких комнат, где никто не жил с тех самых пор, как появился в доме, и, подойдя к окну, попытался разглядеть раскинувшийся за домом лес.

Там он снова прислушался, пытаясь уловить вой, но ничего не услышал. Ему удалось разглядеть тусклый свет на втором этаже хозяйственного домика, находившегося слева. Он подумал, что свет горит, вероятно, в комнате Хедди, но не был уверен в этом.
Зато в лесу он не видел почти ничего.
По его телу пробежал озноб, кожу закололо мурашками. Он застыл на месте, ясно сознавая, что это вновь рвется наружу его волчья шерсть, но не понимая, почему это с ним сейчас происходит.
Потом, постепенно продолжая чувствовать щекотку лицом и кожей головы, он стал улавливать звуки, доносившиеся из темноты, глухой треск веток и какие-то невнятные рык и ворчание. Он прищурился, чувствуя, как в артериях пульсирует волчья кровь, как удлиняются пальцы, и с трудом, но все же разглядел невдалеке от здания, почти на краю леса, две фигуры – две волчьих фигуры, которые, похоже, только что не дрались – толкались и при этом жестикулировали совсем по-человечьи. Несомненно, морфенкиндеры, но кто именно?
До этой минуты он был уверен, что легко узнает любого из них даже в волчьей шкуре. Но сейчас затруднялся сказать, кто же именно находился на улице. Несомненно было, что на его глазах происходила ожесточенная ссора. Неожиданно более высокий морфенкинд швырнул того, что поменьше, о закрытую дверь сарая. Дерево отозвалось глухим гулом, как будто ударили в барабан.
Низкорослый отозвался на это продолжительной гневной тирадой, а высокий повернулся к нему спиной, воздел руки и разразился скорбным, но тщательно модулированным воем.
Маленький бросился на большого, но тот отшвырнул его и снова завыл, задрав голову.
От увиденного Ройбен оцепенел. Трансформация в нем обрела новую силу, и он отчаянно пытался подавить ее.
Из этого состояния его вывел звук тяжелых шагов за спиной. Резко обернувшись, он узнал в полутьме коридора знакомую фигуру Сергея.
– Не обращай на них внимания, волчонок, – хриплым баритоном сказал он. – Пусть себе дерутся.
Ройбена трясло. По его телу пробегали одна за другой мощные волны озноба, а он боролся с начинающейся трансформацией и в конце концов одолел ее. Ему казалось, что он голый, его била дрожь.
Сергей подошел поближе и посмотрел через его плечо во двор.
– Пусть поругаются, выпустят пар, – сказал он. – По-моему, самое лучшее, что можно сделать, – это оставить их в покое.
– Это же Маргон и Феликс, да?
Сергей взглянул на Ройбена с неподдельным удивлением.
– Я и сам не знаю, почему так решил, – признался Ройбен.
– Да, это Маргон и Феликс, – подтвердил Сергей. – Но это ерунда. Позовет Феликс Лесных джентри или нет, они все равно придут в конце концов.
– Лесные джентри? – удивился Ройбен. – Но кто это такие?
– Не забивай себе голову, волчонок, – посоветовал Сергей. – Лучше иди своей дорогой, а они пусть выясняют свои отношения. Лесные джентри всегда приходят в солнцеворот. Когда мы будем танцевать в рождественский сочельник, Лесные джентри будут рядом с нами. Они будут играть нам на своих волынках и барабанах. Никакого вреда от них не будет.
– Но я ничего не понимаю, – сказал Ройбен и снова посмотрел на поляну за сараем.
Теперь Феликс стоял там один. Повернувшись к лесу и вскинув голову, он испустил еще один заунывный вой.
Сергей повернулся, чтобы уйти.
– Постойте, – окликнул его Ройбен. – Но из-за чего они ссорятся?
– Ты так взволновался из-за этой ссоры? – усмехнулся Сергей. – Придется привыкать. Так у них заведено. И всегда было. Это Маргон привел человеческую родню Феликса в наш мир. Так что Маргона и Феликса никогда и ничего не рассорит.
Сергей вышел из комнаты. Ройбен услышал, как поблизости закрылась дверь.
Издалека донесся негромкий вой.
Четыре часа ночи.
Ройбен уснул в библиотеке. Он сидел в любимом кресле Феликса перед камином, положив ноги на решетку. Перед этим он немного поработал на компьютере – пытался узнать что-нибудь о Лесных джентри, но не встретил ни единого упоминания. А потом устроился перед камином, закрыл глаза и стал мысленно призывать Марчент явиться и рассказать ему, что же заставляет ее страдать. Сон пришел довольно скоро, а вот Марчент так и не явилась.
Проснувшись, он сразу же понял, что пробудился не сам по себе, что его что-то разбудило.
В камине горел несильный, но устойчивый огонь, потому что туда подложили дров – большое толстое дубовое полено лежало на кучке углей, которую он сам нагреб два часа назад. Перед глазами плясало яркое пламя, а вокруг лежали сплошные тени.
Но в темной комнате кто-то двигался.
Он медленно повернул голову налево и выглянул из-за «крыла» спинки кожаного кресла. И увидел хрупкую фигуру Лизы. Домоправительница проворно поправила бархатные шторы с левой стороны большого окна. Потом, легко наклонившись, собрала в стопку книги, лежавшие на полу.
А у окна, с бессильным гневом глядя на нее, сидела Марчент.
Ройбен не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть или выдохнуть. Развернувшаяся перед ним сцена напугала его сильнее, чем мог бы любой призрак: живая Лиза и привидение совсем рядом с нею. Он открыл рот, но не смог издать ни звука.
Марчент же провожала тревожным взглядом любое самое маленькое движение Лизы. Мучение. Вот Лиза еще придвинулась к призрачной фигуре и принялась поправлять бархатные подушки на подоконнике. Когда она подошла почти вплотную к сидящей фигуре, обе женщины посмотрели друг на дружку.
У Ройбена перехватило горло, ему показалось, что он сейчас задохнется.
Марчент яростно и горько посмотрела на женщину, которая в самом буквальном смысле потянулась сквозь нее. При этом бесчувственная Лиза, похоже, глядела прямо на Марчент.
Ройбен вскрикнул.
– Не трогайте ее! – сказал он, не успев даже понять, что делает. – Не издевайтесь над нею. – И он вскочил на ноги, дрожа от гнева.
Марчент повернула голову к нему, а за нею и Лиза. Потом Марчент вскинула руки, потянулась к нему и в следующую секунду исчезла.
Ройбен почувствовал прикосновение, прикосновение ее ладоней к своим предплечьям, а затем щекотное прикосновение ее волос и губ, а потом все кончилось, совсем кончилось. Огонь в камине взметнулся, пламя загудело, как будто подхваченное порывом ветра. Бумаги на столе зашуршали, и все стихло.
– О, боже! – чуть не плача, воскликнул Ройбен. – Ну, конечно, вы же не видели ее!.. – Он заметно заикался. – Она была здесь, сидела на подоконнике. О, боже! – Он почувствовал, что его глаза заполнились слезами, а дыхание вновь перехватило.
Молчание.
Он поднял голову.
Лиза стояла на том же месте, перед честерфильдовским диванчиком, и на ее лице с тонкими чертами играла та же холодная улыбка, которую он видел сегодня днем. Со своими гладко причесанными и собранными в тугой пучок волосами, в черном шелковом платье, целомудренно спускавшемся до самых лодыжек, она казалась одновременно и старой, и юной.
– Конечно, я ее видела, – сказала она.
От этих слов Ройбена прошиб пот. Он почувствовал, как струйки поползли по груди.
А она шагнула к нему, продолжая говорить с искренне заботливой интонацией:
– Я увидела ее, как только вошла, – сообщила она с высокомерным или, может быть, слегка покровительственным выражением лица.
– Но вы же протянули руку прямо сквозь нее, как будто ее там не было, – сказал Ройбен; по его щекам сбегали слезы. – Как вы могли так поступать с нею?
– А что мне оставалось делать? – удивилась женщина и вздохнула, явно пытаясь смягчить свой тон. – Она же не знает, что умерла! Я говорила ей, но она не поверила! Неужели я должна обращаться с нею как с живым человеком? Это ей не поможет!
Ройбен снова остолбенел.
– Погодите-погодите… Что значит: не знает, что умерла?
– Она не знает, – повторила женщина, чуть заметно пожав плечами.
– Это… это же ужасно… – пробормотал Ройбен. – Не могу поверить, чтобы кто-то мог не знать, что умер. Не могу…
Лиза подняла руку и мягко, но решительно подтолкнула Ройбена к креслу.
– Присядьте, – посоветовала она. – А я принесу вам кофе, раз уж вы проснулись и ложиться снова в постель нет никакого смысла.
– Пожалуйста, оставьте меня, – почти выкрикнул Ройбен. У него вдруг страшно разболелась голова.
Он посмотрел в глаза Лизы. Что-то в ней было не так, сильно не так, вот только он не мог понять, что именно.
Что-то смущало его в ее уверенных движениях, ее странные манеры казались столь же пугающими, как и видение плачущей Марчент, рассерженной Марчент, исчезновение Марчент.
– Как она может не знать, что умерла? – резко спросил он.
– Я же говорю вам, – негромко, но со сталью в голосе ответила женщина. – Она в это не верит. Могу сказать, что такое случается сплошь и рядом.
Ройбен опустился в кресло.
– Не нужно ничего мне приносить. Оставьте меня в покое.
– Это значит, – ответила она, – что вы не хотите ничего брать из моих рук, потому что сердиты на меня.
За спиной Ройбена раздался мужской голос. В библиотеку вошел Маргон.
Он резко сказал что-то по-немецки, и Лиза, опустив голову, тут же вышла из комнаты.
Маргон подошел к стоявшему напротив камина честерфильдовскому диванчику и уселся на него. Одет он был только в джинсы и джинсовую рубашку и тапочки на босу ногу. Его распущенные, достававшие до плеч каштановые волосы были взлохмачены, а лицо выражало теплое и искреннее сочувствие.
– Не обращай внимания на Лизу, – сказал он. – Она должна делать свое дело и ничего больше.
– Она мне не нравится, – сознался Ройбен. – Стыдно это говорить, но это правда. Но сейчас это волнует меня меньше всего.
– Я знаю, что тебя волнует, – сказал Маргон. – Но, Ройбен, часто бывает, что привидения уходят, если не обращать на них внимания. А от того, что замечаешь их, заговариваешь с ними, пытаешься общаться, им не становится лучше, но они крепче привязываются к месту. Но самым естественным завершением для них будет уйти.
– Получается, что вы обо всем знаете?
– Я знаю, что ты видел Марчент, – ответил Маргон. – Мне рассказал Феликс. И Феликс страдает из-за этого.
– Но я ведь должен был сказать ему, правда?
– Конечно, должен был. Я ни в коем случае не виню тебя в том, что ты рассказал об этом ему или кому-нибудь другому. Но, пожалуйста, выслушай меня. Лучше всего будет не замечать ее появлений.
– Но это так жестоко, так бездушно, – возмутился Ройбен. – Видели бы вы ее, видели бы вы ее лицо…
– Я видел ее только что, – сказал Маргон. – Прежде – нет, но сейчас видел, как она сидела у окна. Видел, как она поднялась и приблизилась к тебе. Но, Ройбен, разве ты не видишь, что она не может ни понимать тебя, ни сама заговорить с тобой? Она не столь уж сильный дух, и поверь, тебе совершенно ни к чему, чтобы она набрала силу, потому что если она станет сильной, то может остаться здесь навсегда.
Ройбен тяжело вздохнул. Ему вдруг очень захотелось сделать крестное знамение, но он удержался. У него тряслись руки.
Вернулась Лиза с подносом, который она поставила на кожаную оттоманку перед Маргоном. Комната заполнилась ароматом кофе. На подносе стояли два кофейника, две чашки с блюдцами и старинные льняные салфетки.
Маргон, пристально глядя на Лизу, произнес длинную и, похоже, неодобрительную фразу по-немецки. Он говорил ровно и размеренно, не повышая голоса, но в его словах звучала холодная укоризна, и женщина сначала покорно опустила голову, как и в первый раз, а потом кивнула.
– Ройбен, я прошу прощения, – сдержанно сказала она. – Поверьте в мою искренность. Иногда я бываю груба и могу показаться бездушной. Основа моего мира – целесообразность. Еще раз прошу простить меня. И надеюсь, что вы дадите мне возможность искупить ошибку, чтобы вы не думали обо мне плохо.
– Ну что вы, право, – поспешно ответил Ройбен. – Я и сам не соображал, что говорил. – Ему сразу же стало жалко эту женщину.
– Нет, это я высказалась опрометчиво, не подумав, – умоляющим шепотом возразила она. – Я принесу вам что-нибудь поесть. Ваши нервы расстроены, и вам очень важно есть как следует. – С этими словами она вышла из комнаты.
– Ты привыкнешь к ней и к остальным, – нарушил Маргон продолжительное молчание. Приедут еще один-два человека. Поверь, они очень хорошие слуги – наши слуги, – иначе я не стал бы держать их здесь.
– В ней есть что-то необычное, – признался в своих сомнениях Ройбен. – Не могу, правда, указать, что именно. Не знаю, как это описать. Но согласен, что она очень толкова. Даже и не знаю, что на меня нашло.
Он вытащил из кармана халата бумажную салфетку «Клинекс» и вытер глаза и нос.
– Во всех них немало необычного, – ответил Маргон, – но я имею с ними дело уже много лет. Они очень полезны нам.
Ройбен кивнул.
– Но, знаете ли, меня тревожит Марчент – ведь она страдает. А то, что сказала Лиза, было просто ужасно! Знаете… неужели в самом деле может быть, что Марчент не знает о своей смерти? Разве возможно такое, чтобы человеческая душа была привязана к одному месту и не знает, что человек мертв, а мы все живы, пытается заговорить с нами, а у нее ничего не получается? Я просто не в состоянии поверить в такое. Не в состоянии поверить, что жизнь может быть настолько жестокой. То есть я знаю, что повсюду в мире то и дело случаются страшные вещи, но думал, что после смерти, после того как, образно выражаясь, порвется нить… я думал, что тогда…
– Появляются ответы? – полувопросительно произнес Маргон.
– Да, ответы, ясность, прозрение. Или так, или, что, наверно, еще милосердней, ничего.
Маргон кивнул.
– Ну, здесь, пожалуй, действительно нет ясности. Откуда нам знать, верно? Мы же прикованы к своим могучим телам. И понятия не имеем о том, что знают и чего не знают мертвые. Но кое-что я все-таки могу тебе сказать. В конце концов они уходят. Они способны на это. У них есть выбор, и в этом я глубоко убежден.
Маргон был сама доброта.
Когда Ройбен промолчал в ответ, он налил ему чашку кофе, не спрашивая, высыпал туда два пакетика искусственного подсластителя, как всегда делал Ройбен, тщательно размешал и протянул чашку Ройбену.
Потом явилась Лиза, сопровождаемая шелестом шелка и аппетитным запахом свежего печенья. Она ловко поставила на поднос тарелку, которую несла на одной руке.
– Сейчас надо немного поесть, – сказала она. – Сахар хорошо придает бодрость рано утром. Он разгоняет сонную кровь.
Ройбен сделал большой глоток кофе. Вкус оказался изумительным. Но наслаждаться им мешала свербящая и пугающая мысль о том, что Марчент, скорее всего, уже не способна ничего ощущать. Вероятно, она не может чувствовать ни вкуса, ни запаха, а может лишь видеть и слышать. Это ужасало его и терзало его совесть.
Когда он снова поднял глаза на Маргона, то чуть не расплакался от глубокого сочувствия, которое выражало его лицо. У смуглого, с азиатскими чертами лица, темноглазого Маргона было очень много общего с ничуть не похожим на него внешне Феликсом. Они походили друг на друга, как будто происходили из одного племени, но Ройбен знал, что такого просто не может быть, тем более если признать рассказы Маргона о древних временах правдой, а усомниться в правдивости Маргона не было никаких оснований, пусть даже кому-то его рассказы не нравились. Сейчас он производил впечатление искреннего заботливого друга – моложавого, сострадающего, надежного.
– Не расскажете мне кое о чем? – спросил Ройбен.
– Если смогу, – улыбнулся Маргон.
– Скажите, все ли старшие морфенкиндеры такие же, как вы, Феликс, Сергей и остальные? Такие же добрые и милые? Или где-то есть и другие морфенкиндеры – злобные и жестокие от природы?
Маргон негромко и как-то грустно рассмеялся.
– Ты нам льстишь, – сказал он. – Должен сознаться, как бы мне ни хотелось обратного, что мы действительно делим мир и с крайне малоприятными морфенкиндерами.
– Но кто они такие?
– О, я не сомневался, что ты спросишь об этом. Интересно, устроит ли тебя довод, что для них будет гораздо лучше, если они не станут соваться в наши края и будут тихонько сидеть на своей территории? Вероятно, нам очень долго не доведется встретиться с ними.
– Да, это, пожалуй, сойдет за довод. Значит, вы считаете, что в них нет ничего страшного?
– Страшного? Да, нету. Но признаюсь, что в мире есть и такие морфенкиндеры, к которым я отношусь, мягко выражаясь, неприязненно. Но крайне маловероятно, что тебе придется столкнуться с ними, по крайней мере пока я здесь.
– Они понимают зло не так, как вы?
– Так ведь каждый житель земного шара понимает зло по-своему, – ответил Маргон. – Ты и сам прекрасно это знаешь, и пояснения тебе ни к чему. Но все морфенкиндеры не приемлют зла и стремятся уничтожит его в людях.
– Но что же насчет других морфенкиндеров?
– Все это чрезвычайно сложно. Ты должен был понять это по случаю с беднягой Марроком. Он хотел убить тебя, считал, что должен это сделать, был уверен, что не имел права передавать тебе Хризму, что обязан исправить свою ошибку, но ты же сам видел, как трудно ему было это сделать. Ведь и ты, и Лаура не были ни в чем виноваты. И тебе – вам – удалось без особого труда убить его именно потому, что пытался убить вас. Вот тебе краткий обзор этики человеческой расы и всех бессмертных рас. Устраивает?
– Всех бессмертных рас?
– Беда с тобой и Стюартом. Если мы начнем отвечать на каждый ваш вопрос, вы очень скоро захлебнетесь информацией. Пусть все идет постепенно, хорошо? В таком случае и нам удастся отложить на будущее неизбежное признание в том, что нам известно далеко не все.
Ройбен улыбнулся. Однако он не собирался давать своему собеседнику возможность ускользнуть, как вода сквозь пальцы – только не сейчас, когда он испытывал такую боль.
– Скажите, а существует наука о духах? – спросил он, чувствуя, что к глазам снова подступают слезы. Взяв с тарелки печенье, он в один укус разделался с ним. Изумительное овсяное печенье, как раз такое, какое он любил, толстое и в меру пропеченное. Потом он допил остатки кофе, и Маргон тут же налил ему еще.
– Ну, не то чтобы существовала… – ответил Маргон. – Хотя кое-кто может сказать, что существует. Я могу сказать лишь о том, что знаю сам: духи способны и могут перемещаться. Если, конечно, хотят. И, конечно, если не имеют намерения остаться и продолжать свою, так сказать, карьеру на прежнем месте.
– Вы, наверно, имеете в виду, что они просто скрываются из виду? – Ройбен тяжело вздохнул. – Точнее говоря, вы имеете в виду, что они перестают вам являться, но вы не можете точно знать, исчезли ли они вообще или находятся где-то поблизости?
– Определенные признаки существуют. Они меняются, они исчезают. Некоторые могут видеть духов лучше, чем другие. Ты, например. Ты унаследовал эту способность от предков с отцовской стороны. От кельтской крови. – Он сделал паузу, видимо, решая, стоит ли продолжать, и добавил: – Послушай меня, пожалуйста. Не ищи возможности общаться с нею. Пусть она уйдет, для ее же блага.
Ройбен не нашелся что ответить.
Маргон встал, собираясь уйти.
– Маргон, прошу вас, подождите, – сказал Ройбен.
Маргон остановился, глядя в пол и, видимо, готовясь услышать что-то неприятное.
– Маргон, кто такие Лесные джентри? – спросил Ройбен.
Маргон переменился в лице. Вопрос почему-то рассердил его.
– Феликс, что, не рассказал тебе о них? Я был уверен, что рассказал.
– Нет, он ничего не говорил. Маргон, я знаю, что вы с ним ссорились. Я видел вас. И слышал.
– Вот пусть Феликс и объясняет тебе, кто они такие и почему он с ними якшается. А заодно пусть изложит всю свою жизненную философию и объяснит, почему считает, что все разумные существа могут жить в гармонии.
– А вы не верите в такую возможность? – спросил Ройбен. Он изо всех сил старался удержать Маргона здесь подольше и заставить его продолжать разговор.
Маргон преувеличенно вздохнул.
– Можно, пожалуй, и так сказать. Лично я предпочел бы жить в гармонии с миром без Лесных джентри и без всяких духов вообще. По-моему, было бы гораздо лучше, если бы в нашем мире обитали только создания из плоти и крови. Пусть даже это будут всякие мутанты неведомого происхождения, совершенно не предсказуемые в своих поступках. И я глубоко и неизменно почитаю материальное. – Он немного помолчал и повторил: – Материальное!
– Как Тейяр де Шарден, – заметил Ройбен. Он вспомнил о книжке, которую нашел еще до того, как познакомился с Маргоном и Феликсом, маленькой книжке теологических рассуждений Тейяра с дарственной надписью Маргона Феликсу. Тейяр ведь утверждал, что влюблен в материю.
– Что ж… Да, – чуть заметно улыбнувшись, сказал Маргон. – Пожалуй, что как Тейяр. Но Тейяр был священником, наподобие твоего брата. Тейяр верил в такое, во что я не верил никогда. Надеюсь, ты не забыл, что у меня нет религии.
– Мне кажется, что есть, – возразил Ройбен. – Своя собственная религия, в которой нет места богу.
– О, ты совершенно прав, – кивнул Маргон. – И, возможно, я заблуждаюсь, говоря о ее превосходстве. Лучше сформулировать это так: я убежден в первичности биологического перед духовным и мистическим. И корни всего духовного и мистического ищу в биологии и нигде больше.
С этими словами он вышел, не дав Ройбену возможности сказать хотя бы слово.
Ройбен откинулся в кресле и уставился неподвижным взглядом в окно. Из мокрых идеально чистых стекол витражного окна получился прекрасный набор зеркал.
Он долго сидел и рассматривал отражение пламени в стекле – небольшое зарево, плававшее, казалось, в пустоте, – а потом прошептал:
– Марчент, ты здесь?
В зеркале начал медленно складываться ее образ; Ройбен, не отрываясь, смотрел на него, а образ обретал цвет, плотность, становился трехмерным. Она снова сидела перед окном, но выглядела не так, как прежде. Теперь на ней было коричневое платье, которое она носила в тот день, когда они познакомились. Ее лицо словно озарилось жизнью, кожа обрела живую упругость, но выражение было очень-очень печальным. Мягкие коротко подстриженные волосы казались расчесанными. А на щеках блестели слезы.
– Скажи: чего ты хочешь? – произнес он, изо всех сил стараясь преодолеть страх, и начал подниматься, чтобы подойти к ней.
Но образ уже расплывался. Вот эфемерный образ вроде бы в порыве потянулся ему навстречу, но тут же начал терять свою вещественность, рассыпаться, как будто состоял из пикселов, цвета и света. Она исчезла. А он стоял посреди библиотеки и, потрясенный так же сильно, как и несколько часов назад, чувствуя, что сердце отчаянно колотится возле самого горла, глядел на собственное отражение в оконном стекле.

11

Ройбен проспал до середины дня и спал бы и дольше, но его разбудил телефонный звонок Грейс. Она сказала, что Ройбену лучше бы приехать, не откладывая, – если, конечно, он хочет, чтобы церемония состоялась завтра утром, – и заблаговременно подписать все нужные документы. Возразить на это было нечего.
Он немного задержался, так как хотел перекинуться словом с Феликсом, но того нигде не было. Лиза предположила, что он снова уехал в Нидек для того, чтобы проконтролировать, как выполняются его планы подготовки города к рождественскому фестивалю.
– У всех сейчас столько дел! – сверкая глазами, посетовала Лиза, но тем не менее все же попыталась заставить Ройбена перекусить. Хедди и Жан-Пьер под ее руководством уставили весь длиннющий стол в столовой большими и малыми серебряными блюдами, салатницами и тарелками. Двери буфетной были распахнуты, на полу вдоль стола стопками громоздилась разнообразная посуда.
– Поверьте мне, вам очень нужно хорошо есть, – сказала она и проворно направилась в кухню.
Ройбен остановил ее и сказал, что пообедает с родными в Сан-Франциско.
– А вот все эти приготовления очень впечатляют, – совершенно искренне сказал он, с новой силой осознав, что до грандиозного приема остается всего семь дней.
В дубраве суетились рабочие, развешивавшие на мощных ветках бесконечные электрические гирлянды из маленьких лампочек. На террасе, перед домом, уже возвели навесы. Взад-вперед бегали сам Гэльтон и его многочисленные родственники-плотники. И прекрасные мраморные статуи для сценки вертепа уже перевезли на край террасы, и они стояли там мокрые и словно растерянные, ожидая, когда же их расставят должным образом, а рядом с ними еще одна кучка рабочих, несмотря на непрекращающийся моросящий дождь, что-то мастерила, по-видимому, ясли, где будет лежать Младенец.
Уезжать страшно не хотелось, но, увы, выбора у Ройбена не было. Что касается предстоящих событий, то за Лаурой он сегодня заезжать не будет, а завтра она сама приедет в мэрию.
Впрочем, дела обернулись хуже, чем он ожидал.
Дождь разошелся прежде, чем Ройбен успел доехать до моста Золотые ворота, а всего дорога до Русского холма заняла более двух часов, и все это время буря явно не собиралась затихать. А ливень хлестал такой, что Ройбен промок до нитки, пока бежал от машины к крыльцу, и ему прежде всего потребовалось переодеться.
Но это было наименьшей из всех проблем.
Документы, подготовленные Саймоном Оливером, подписали быстро, без разногласий, однако Селеста, пребывавшая в крайне раздраженном состоянии, беспрерывно отпускала язвительные замечания и особенно разошлась, когда дело дошло до договора о передаче ребенка Ройбену. Ройбен же остолбенел, когда увидел, какую кучу денег получит Селеста, но, конечно, промолчал.
Он не представлял себе, что значит выносить ребенка, не имел ни единого шанса когда-либо узнать это на своем опыте и сейчас не мог понять, что значит для Селесты отказаться от младенца. Он был рад тому, что она получит деньги, на которые сможет безбедно прожить всю оставшуюся жизнь, если, конечно, не наделает глупостей.
Но после того, как адвокаты откланялись, а оставшиеся перешли в столовую, где был готов обед, Селеста, при полном молчании всех прочих, разразилась длинной тирадой, суть которой сводилась к тому, что Ройбен – одно из самых бесполезных и неинтересных человеческих существ из всех, какие только рождались на планете.
Грейс и Филу было крайне неприятно это слушать, но они остались за столом. Грейс делала Ройбену незаметные знаки, призывая его к терпению. Что касается Джима, то его лицо, хотя и выражало сочувствие, было странно напряженным, как будто он сочувствовал брату не по зову сердца, а по обязанности. Джим, как всегда, был аккуратно одет в полагающиеся ему по сану черные костюм и сорочку с пасторским воротничком, что в сочетании с тщательно причесанными волнистыми темно-каштановыми волосами и мягким и притягательным взглядом делало его, как всегда казалось Ройбену, идеальным кандидатом на соответствующую роль в кинофильме. Он был красивым мужчиной – Джим, но об этом никто никогда не говорил, предпочитая обсуждать внешность Ройбена.
Ройбен старательно терпел первые двадцать минут, пока Селеста яростно шпыняла его, называя его лентяем и красавчиком, снова бездельником, тратящим время на что угодно, кроме полезных вещей, жалким неумехой, никчемным лодырем, пустоголовым смазливым мальчишкой, готовым кинуться к любой чирлидерше, которая только попадется ему на глаза, и полностью лишенным честолюбия размазней, которому все в жизни доставалось так легко, что он не воспитал в себе ничего, подобного моральному стержню. Богатый и миловидный от рождения прожигатель жизни!
Через некоторое время Ройбен отвел взгляд. Если бы она не раскраснелась так, если бы ее лицо не было залито слезами и искажено яростью, он, наверно, и сам рассердился бы. Но сейчас он испытывал к ней только жалость и, пожалуй, легкое презрение.
Никогда в жизни он не был лентяем и отлично это знал. И, конечно, не был он и «пустоголовым смазливым мальчишкой, готовым кинуться к любой чирлидерше, которая только попадется ему на глаза», но совершенно не хотел говорить об этом. Им постепенно овладевало отчуждение и даже, пожалуй, легкая досада. Селеста никогда не знала его нисколько, и он, пожалуй, тоже не знал ее, и слава богу, их браку предстояло стать фиктивным и кратковременным. А что было бы, поженись они всерьез?
И каждый раз, когда она снова и снова проходилась по его внешности, он понимал ее все лучше и лучше. Она ненавидела его как личность, ненавидела его физически. Эта женщина, с которой он множество раз пребывал в интимной близости, не могла физически переносить его. От этого осознания и мыслей о том, каким ужасом непременно стал бы его реальный брак с Селестой, мелкие волосики на его загривке поднялись дыбом.
– А теперь, точно так же как тебе в руки сыпалось все остальное, мир вот так, без всяких усилий и заслуг с твоей стороны, дарит тебе ребенка, – заявила она, словно подведя итог всему сказанному. Ее гнев, похоже, начал иссякать. – Я всю жизнь, до самой смерти буду тебя ненавидеть, – добавила она дрожащим голосом.
С этими словами она начала было подниматься, чтобы выйти из комнаты, но тут Ройбен повернулся и посмотрел ей в лицо. Ему уже не было жалко ее. Он испытывал только боль и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Она тоже молча смотрела ему в глаза, а потом впервые – впервые за много месяцев – ей, похоже, стало страшновато. Вообще-то, примерно так же она испугалась его, когда он впервые испытал действие Хризмы, когда в нем начались те бесчисленные мелкие изменения, которые предшествовали его трансформации в волка. Тогда он этого не понимал, а она, конечно, не могла понять этого никогда. Но ей было страшно.
Остальные, кажется, почувствовали, что обстановка накаляется еще сильнее, и Грейс даже начала что-то говорить, но Фил прервал ее.
Вдруг Селеста снова заговорила – негромким, искаженным болью голосом:
– Мне всю жизнь приходилось работать. Даже ребенком я должна была работать изо всех сил. Отец и мать оставили мне совсем немного. Я должна была все зарабатывать сама. – Она вздохнула, видимо, выбившись из сил. – Возможно, ты и не виноват в том, что не знаешь, что это такое.
– Это верно, – ответил Ройбен. Басовитый резкий звук его голоса удивил его самого, но не заставил остановиться. Его самого трясло, но он старался скрыть свое состояние. – Возможно, я не виноват ни в чем из того, о чем ты говорила. Возможно, и в наших отношениях я виноват только в том, что не распознал раньше, что ты так презираешь и ненавидишь меня. Но для жестокости нужно набраться смелости, так ведь?
Все остальные застыли словно парализованные.
– Так ведь? – повторил он, чувствуя, как в виске пульсирует жилка.
Селеста уставилась в стол, а потом снова перевела взгляд на него. Она казалась в своем кресле такой маленькой и беззащитной, с побелевшим осунувшимся лицом, растрепавшимися красивыми волосами. Ее взгляд вдруг сделался мягче.
– Вот как, у тебя наконец-то голос прорезался? – язвительно сказала она. – Случись это немного пораньше, может быть, ничего этого и не произошло бы.
– Вот уж это полная чушь, – сказал Ройбен; его лицо пылало. – Лживая, корыстная чушь. Если ты сказала все, что намеревалась, то я хотел бы заняться кое-какими своими делами.
– Может быть, ты все-таки попросишь прощения? – спросила она, повысив голос и старательно имитируя искренность, хотя было видно, что она вот-вот снова ударится в слезы. Лицо у нее прямо на глазах бледнело, губы тряслись все сильнее.
– Прощения? За что? За то, что ты забыла принять таблетку? Или за то, что таблетка не подействовала? За то, что на свет нарождается новая жизнь, которой я рад, а ты – нет? Так за что же мне просить прощения?
Джим недвусмысленным жестом попросил его замолчать.
Ройбен смерил брата тяжелым взглядом, а потом вновь повернулся к Селесте.
– Я благодарен тебе за то, что ты решила сохранить этого ребенка, – сказал он. – Я благодарен тебе за то, что ты согласилась отдать его мне. Очень благодарен. Но просить прощения мне не за что.
Все молчали, даже Селеста.
– Что касается всей лжи и глупостей, которые ты наговорила здесь за минувший час, то я терпел это, как всегда терпел твою злость и те гадости, которые ты мне говорила, чтобы сохранить покой. А сейчас, если ты не возражаешь, я тоже хотел бы немного покоя. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.
– Ройбен, – мягко сказал Фил, – успокойся, сынок. Ведь она еще ребенок, такой же, как и ты.
– Спасибо, но в вашем заступничестве я не нуждаюсь! – заявила Селеста, прожигая Фила бешеным взглядом. – И уж я, конечно, никакой не «ребенок».
Она произнесла это с такой яростью, что все ахнули.
– Если бы вы научили вашего сыночка хоть чему-нибудь, что может пригодиться во взрослой жизни, – добавила Селеста, – все могло бы сейчас повернуться по-другому. А ваши занудные стишки не нужны никому!
Ройбен пришел в такую ярость, что ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не наговорить лишнего. Зато Фил даже глазом не повел.
Грейс поспешно и неловко выскочила из-за стола, подбежала к Селесте и помогла той подняться, хотя в этом не было никакой реальной необходимости.
– Ты устала, ты сильно устала, – заворковала она. – Между прочим, усталость тебе очень, очень вредна!
Ройбен вновь изумился, на этот раз тому, что Селеста приняла эту заботу как должное, без малейшего намека на хоть какую-нибудь благодарность.
Грейс увела Селесту из комнаты, было слышно, как они поднимались по лестнице. Ройбену очень хотелось заговорить с отцом, но Фил с задумчивым видом смотрел в сторону. Можно было подумать, что он целиком и полностью выпал из нынешних времени и пространства. Сколько же раз Ройбену доводилось видеть на лице Фила такое выражение?
Мужчины сидели в молчании, пока не вернулась Грейс. Она долго и пристально глядела на Ройбена и в конце концов сказала:
– Я и представить себе не могла, что ты способен на такой гнев. Должна признаться, что это было страшновато.
Она принужденно хохотнула, Фил ответил ей коротким сдавленным смешком, и даже Джим заставил себя улыбнуться. Грейс накрыла ладонью лежавшую на столе руку Фила, и они коротко, понимающе переглянулись.
– Страшновато, говоришь? – произнес Ройбен. Его все еще трясло от ярости. Он был возмущен до глубины души. – Послушай, мама, я не знаменитый врач вроде тебя и не практикующий юрист вроде нее. И не священник-миссионер из трущоб вроде тебя, Джим. Но я совершенно не такой, каким она меня здесь описывала. Но никто из вас слова не сказал в мою защиту. Никто. Что ж, у меня есть мои мечты, мои цели, мои устремления, и пусть они и не ваши, но они мои. И я всю жизнь стремлюсь к ним и работаю ради этого. Так вот, повторяю, я совсем не тот человек, каким она старалась меня выставить. Ладно, пусть у вас не хватило духу защитить меня, но уж за отца-то можно было заступиться! Он-то ничем не заслужил ее укусов.
– Нет, конечно, нет, – поспешно сказал Джим. – Конечно, нет. Но, Ройбен, ведь она может передумать и все-таки сделать аборт. Ты хоть это понимаешь? – Он понизил голос. – Ведь мы только потому и сидели здесь и слушали все это. Мы просто не хотим, чтобы она сорвала свое зло на младенце.
– Ой, да ну ее к черту! – Ройбен тоже понизил голос, хотя от злости его так и подмывало кричать во всю глотку. – Не сделает она никакого аборта – после того как подписалась под этими денежными документами! Она не сумасшедшая. Она просто подлая и трусливая, как все нахалы. Но не сумасшедшая. Я же больше не намерен сносить ее оскорбления. – Он поднялся. – Папа, я прошу прощения за то, что она сказала тебе. Это было грубо и гнусно, как и все, что она произносит.
– Ройбен, об этом не стоит даже говорить, – спокойно ответил Фил. – Я всегда глубоко жалел ее.
Эти слова не на шутку озадачили и Джима, и Грейс, но Грейс, кажется, удачнее справлялась с захлестывавшими ее эмоциями. Она так и сидела, крепко держа мужа за руку.
Фил первым нарушил молчание, воцарившееся после его слов.
– Я ведь, сынок, рос так же, как и она, и всего, что у меня есть, добивался трудом и только трудом. Она еще не скоро, очень не скоро, поймет, чего же на самом деле хочет. Ройбен, прошу тебя, будь с нею терпеливым – ради ребенка. Не забывай, что этот ребенок освобождает тебя от Селесты и Селесту – от тебя. А ведь это не так уж плохо, правда?
– Ты прав, отец, прости, – сказал Ройбен. Ему сделалось стыдно, очень стыдно.
С этими словами он вышел из комнаты.
Джим отправился за ним. Он молча поднялся вслед за братом по лестнице и, обогнав Ройбена в дверях, первым вошел в его спальню.
В небольшом камине горел язычок газового пламени. Джим расположился в своем любимом обитом гобеленом кресле, стоявшем перед огнем.
Ройбен остановился было на пороге, но потом вздохнул, закрыл дверь и направился к кожаному креслу, стоявшему напротив того, в которое уселся Джим.
– Дай-ка я кое-что скажу сразу, – начал он. – Я знаю, что виноват перед тобой. Сознаю, какое бремя взвалил на тебя, когда на исповеди рассказал тебе об ужасных, невыразимых вещах и связал тебя обязанностью хранить мою тайну. Джим, случись это позже, я не стал бы этого делать. Но когда я пришел к тебе в тот раз, это было необходимо мне.
– А теперь у тебя нет такой необходимости, – тусклым голосом сказал Джим; его губы тряслись. – Потому что теперь у тебя есть компания вервольфов в Нидек-Пойнте, так ведь? И, конечно, Маргон, достопочтенный жрец безбожной веры, да? А ты собираешься поселить своего сына в одном доме с ними. Как ты себе это представляешь?
– Давай подумаем об этом, когда ребенок появится на свет, – сказал Ройбен. Он задумался на несколько секунд и продолжил: – В тебе нет презрения к Маргону и остальным. Я точно это знаю. Ты, скорее всего, попытался, и у тебя не получилось.
– Да, во мне действительно нет ни презрения, ни ненависти к ним, – сознался Джим. – Ни капли. И это настоящая загадка. Больше того, я не очень-то понимаю, почему к ним могут плохо относиться другие, не знающие того, что мне известно о них самих, и о том, как хорошо они относятся к тебе.
– Очень рад это слышать, – сказал Ройбен. – Даже высказать не могу, как сильно ты меня обрадовал. Но я-то знаю, как нехорошо поступил, нагрузив тебя этими тайнами. Поверь – знаю.
– Хочешь сказать, что тебе есть дело до того, что я думаю? – спросил Джим. Спросил без тени иронии или горечи, глядя на Ройбена так, будто его действительно интересовал ответ на этот вопрос.
– Это мне всегда было очень важно, и ты сам это прекрасно знаешь. Джим, ты же всегда был для меня героем. И навсегда останешься.
– Я не герой, – ответил Джим. – Я священник. И твой брат. Ты верил мне. И веришь сейчас. А я изо всех сил стараюсь сообразить, что же сделать, чтобы помочь тебе! И, знаешь, раз уж пошел такой разговор, позволь мне признаться в том, что я вовсе не святой, каким ты меня считаешь. И вовсе не такой милый человек. Так что давай расставим все точки над «i». Думаю, это будет полезно нам обоим. Ты, конечно, ничего об этом не знаешь, но на моей совести есть ужасные вещи.
– Знаешь, в это мне трудно поверить, – сказал Ройбен.
Но голос Джима звучал необычно глухо, и взгляд у него был такой, какого Ройбен никогда прежде не видел.
– Но придется, – ответил Джим. – И все же самое главное – тебе необходимо держать себя в руках, когда ты имеешь дело с Селестой. Это моя главная забота. И я очень хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. Она в любой момент может избавиться от ребенка. Да, я знаю, что ты так не думаешь, ты уверен, что она этого не сделает, но, Ройбен, просто постарайся держать себя в руках, пока ребенок не появится на свет. – Джим умолк, как будто не знал, что сказать дальше, но, как только Ройбен собрался открыть рот, заговорил снова: – Я хочу рассказать кое-что о себе, кое-что такое, что поможет тебе лучше разобраться в том, что происходит сейчас. И очень прошу выслушать меня. Мне это важно. Договорились?
Это оказалось для Ройбена настолько неожиданно, что он не знал, что и сказать. Никогда еще Джим не говорил, что нуждается в помощи младшего брата.
– Конечно, Джим, – сказал он. – Говори мне все, что сочтешь нужным. Неужели я откажу тебе в этом?
– Вот и хорошо. Тогда слушай. Я когда-то зачал ребенка и убил его. Это случилось у меня с чужой женой. С красивой молодой женщиной, которая мне доверяла. И эта кровь на всю жизнь осталась на моих руках. Нет-нет, ничего не говори, а слушай. Может быть, если ты узнаешь, каков я на самом деле и что ты всегда был намного лучше, чем я, то снова будешь мне доверять.
– Я тебя слушаю, но это просто…
– Медицинский институт я бросил, когда тебе было одиннадцать, – перебил его Джим, – но ты, конечно, не знаешь, что из-за этого началось. Я ненавидел медицину, и мысль о том, что я должен стать врачом, тоже была мне ненавистна. Впрочем, как я позволил впрячь себя в это дело – само по себе целая история. Из-за мамы, из-за дяди Тима, из-за того, что у нас медицинская семья, из-за дедушки Спэнглера и того, как он заботился о них и обо мне.
– Понятно, что ты этого не хотел. Но как еще?..
– Это не важно, – снова перебил его Джим. – В Беркли я напивался вусмерть. Творил невесть что. И там у меня завязались отношения с женой одного из преподавателей, очаровательной англичанкой. О, мужа это нисколько не тревожило. Даже наоборот, он поощрял этот роман. Я сразу же это понял. Он был на двадцать лет старше ее и, кроме того, не вставал с инвалидного кресла с тех пор, как в Англии, через два года после женитьбы, разбился на мотоцикле. Детей нет, только он в кресле читает в Беркли великолепные лекции, и Лоррейн, словно добрый ангел, заботится о нем как об отце. Он сам пригласил меня заниматься с ним у него дома, в одном из замечательных старых домов Беркли, с обшитыми панелями стенами, паркетными полами, большими каменными каминами и деревьями со всех сторон. И каждый раз в восемь часов профессор Мейтленд предлагал мне заниматься в его библиотеке сколько я захочу, ночевать в комнате для гостей, и вообще: «Почему бы вам не взять ключ от дома».
Ройбен кивнул.
– Полагаю, тебе трудно было устоять.
– О, да. Тем более что Лоррейн была чудесной… Когда я вспоминаю о ней, именно это слово первым приходит мне в голову. Чудо! Ты и представить себе не можешь. Нежная, рассудительная, с пленительным британским акцентом, и холодильник всегда полон пива, и на тумбочке всегда дорогой односолодовый виски, и кровать в комнате для гостей – и всем этим я пользовался без зазрения совести. Я фактически переехал к ним. Где-то через полгода я по-настоящему влюбился в нее, если допустить, что непросыхающий пьянчуга способен влюбиться, а потом и признался ей в любви. Каждую ночь, которую я проводил в этом доме, я напивался до отключки, и очень скоро она начала ухаживать за мной так же, как и за профессором. А потом и принялась улаживать все мои неприятности.
Ройбен лишь кивал. Все это было совершенно неожиданно для него. Он и представить себе не мог ничего подобного.
– Она была исключительной, уникальной женщиной, – продолжал Джим. – Я так и не узнал, понимала ли она, что наш роман устроил профессор Мейтленд. Я-то знал это точно, а вот знала ли она… Зато она твердо решила держать все происходящее в строжайшей тайне, чтобы не причинять ему боль, и в его присутствии мы ни малейшим намеком не выдавали наших отношений. В то же время она старалась помогать мне. Она все время повторяла: «Джим, все твои беды – от пьянства. Ты должен бросить эту глупость». Она дважды выгоняла меня на собрания «анонимных алкоголиков», но в конце концов я закатил ей скандал. Много раз она выполняла за меня письменные работы, писала рефераты, брала в университетской библиотеке книги и делала еще множество подобных вещей, говоря при этом: «Кто-то же должен тебе помогать». Занимался я из рук вон плохо; она знала об этом. Иногда я вроде бы брал себя в руки, обещал исправиться, мы с ней любили друг дружку, а потом я снова напивался. В конце концов она сдалась и стала принимать меня таким, какой я был, точно так же как принимала своего мужа.
– А мама с папой подозревали, что ты пьешь?
– О, еще как. Но я водил их за нос. И Лоррейн помогала мне в этом. Каждый раз, когда родители приезжали из Сан-Франциско, чтобы повидаться со мной, а я валялся, мертвецки пьяный, в ее доме, она выдумывала какие-то оправдания для меня. Но о родителях будет позже. Лоррейн забеременела. Этого не должно было случиться, но случилось. И обернулось настоящей бедой. Я утратил остатки рассудка. Я сказал, что она должна сделать аборт, и в бешенстве покинул ее дом.
– Понимаю… – протянул Ройбен.
– Нет, ты еще не понимаешь. Она пришла ко мне на квартиру. Убеждала меня, что никогда в жизни не делала абортов, что больше всего на свете хочет этого ребенка. И что расстанется с профессором Мейтлендом по первому моему слову. Когда профессор Мейтленд услышит о ребенке, он сразу все поймет. В том, что он даст ей развод, не может быть никаких сомнений. У нее есть небольшое состояние. Она готова в любой момент собрать вещи и переехать ко мне. А я перепугался, точнее говоря, пришел в полную панику.
– Но ты любил ее.
– Да, Ройбен, я любил ее, но совершенно не желал брать на себя ответственность за кого-то или что-то. Потому и наши отношения были для меня столь привлекательными. Она же была замужем! И если она пыталась в чем-то давить на меня, я возвращался к себе домой и переставал отвечать на телефонные звонки.
– Понимаю…
– И вдруг блаженство сменилось кошмаром! Она умоляла меня жениться на ней, стать мужем, отцом. Но мне-то этого совершенно не хотелось. Знаешь, в ту пору я допился до того, что желал только одного – запереться в комнате с запасом виски и пива и отключиться от всего. Я пытался объяснить ей, что я погибший человек, что я для нее не гожусь, что она не может по-настоящему хотеть такого мужа, что ей следует как можно скорее избавиться от ребенка. Но мои доводы ее не убеждали. Она продолжала уговаривать меня, а я все пил и пил. Однажды она попыталась отобрать у меня стакан, я совсем взбесился, и мы поругались. Началось с хлопанья дверьми, швыряния всяких вещей… Я был пьян и обезумел. Наговорил ей неимоверных гнусностей. Но она терпела и только повторяла: «Это говоришь не ты, Джимми, а алкоголь. А на самом деле ты вовсе так не думаешь». Я стал бить ее. Сначала дал пощечину, а потом принялся избивать. Помню ее лицо в крови. Я бил ее, пока она не упала, и кричал, что она никогда не понимала меня, что она эгоистичная сука, шлюха, думающая только о себе. Я говорил такие вещи, которые никто, считающий себя человеком, не имеет права сказать другому человеку. Она сжалась в комочек на полу, пытаясь укрыться от моих ударов…
– Джим, это действительно делал не ты, а алкоголь, – мягко сказал Ройбен. – В здравом уме ты ни за что не сделал бы такого.
– Ройбен, в этом я не уверен, – возразил Джим. – Я был крайне эгоистичен. Да и сейчас я немногим лучше. А тогда я был уверен, что весь мир вращается вокруг меня. Тебе было тогда всего одиннадцать-двенадцать лет. Ты и понятия не имел о том, каков я был на самом деле.
– Она потеряла ребенка?
Джим кивнул, судорожно сглотнул и снова уставился на огонь камина.
– Не помню, когда я вырубился. Потерял сознание. А когда очнулся, ее не было. Все было в крови – кровь на ковре, кровь на полу, кровь на мебели, на стенах. Это было ужасно. Ты и представить себе не можешь, сколько там было крови. Я поднялся, прошел по кровавому следу по лестнице, через сад и вышел на улицу. Ее машины не было.
Джим умолк. Закрыл глаза. В стекла негромко барабанил дождь. Больше в комнате не слышалось ни звука. И во всем доме стояла полная тишина. Немного помолчав, Джим продолжил рассказ:
– Я ушел в самый сильный и продолжительный запой из всех, какие у меня случались. Просто заперся и пил. Я знал, что убил младенца, но боялся, что избил насмерть и ее. В любую минуту, думал я, за мной может явиться полиция. В любую минуту может позвонить профессор Мейтленд. В любую минуту… Я ведь вполне мог убить ее. Так колотить и пинать… Чудо будет, если не убил. День за днем я валялся в своей квартире и пил. Я всегда держал дома хороший запас спиртного, так что не знаю, через сколько времени оно подошло к концу. Я ничего не ел, не умывался… Только пил, пил и ползал на четвереньках по квартире в поисках не опорожненных до конца бутылок. Ну, а что произошло потом, думаю, ты понимаешь сам.
– Явились мама с папой.
– Совершенно верно. В дверь все-таки начали ломиться, и оказалось, что это мама и папа. Как выяснилось, мой запой продолжался десять дней и хозяин позвонил им. Я просрочил квартплату, и он забеспокоился. Он был отличным парнем, этот тип. Вероятно, он спас мне жизнь.
– И слава богу, что так получилось, – сказал Ройбен. Он пытался представить себе то, о чем рассказал Джим, и не мог. При всем старании он видел перед собой только собранного и уверенного в себе брата, одетого в свой пасторский костюм, сидящего напротив него в кресле и рассказывающего совершенно невероятные вещи.
– Я рассказал им все, – продолжал Джим, – что произошло. Сам понимаешь, я был пьян, так что это оказалось очень легко – распустить нюни, рыдать и сознаваться во всем, что я натворил. Нет ничего проще, чем спьяну каяться в самых тяжелых грехах. Как же мне было жаль себя! Я погубил свою жизнь. Я изувечил Лоррейн. Я вылетел из института. Я рассказал маме с папой обо всем этом. Взял и вывалил. А когда мама услышала, как я избил Лоррейн, как я пинал ее ногами, как я убил ребенка в ее чреве… ну, ты можешь представить себе выражение ее лица. Когда она увидела кровавые пятна на ковре, на полу, на стенах… А потом мама с папой засунули меня в душ, отмыли, переодели, прямиком отвезли на юг, в Ранчо Мираж, и сдали в Центр Бетти Форд, где я провел девяносто дней.
– Джим, я так тебе сочувствую…
– Ройбен, мне провезло. Лоррейн имела все основания и возможность отправить меня за решетку. Но, как выяснилось, они с профессором Мейтлендом вернулись в Англию еще до того, как ко мне приехали родители. Мама потом все это выяснила. С матерью профессора – она жила в Челтнеме – случился инсульт. Лоррейн сама улаживала все вопросы с университетом. Так что, похоже, с ней все более-менее обошлось. Во всяком случае, по маминым словам. А дом в Беркли выставили на продажу. Ну, а о том, была ли Лоррейн в больнице после того, как я избил ее, мы так и не узнали.
– Я слушаю тебя, Джим, и понимаю, для чего ты это рассказал. Все понимаю.
– Ройбен, я ни в малейшей степени не герой. Если бы не мама с папой, которые устроили меня в наркологический центр, если бы они не возились со мною, то даже не представляю, чем бы я закончил. Возможно, меня уже и в живых не было бы. Но ты все-таки прислушайся к тому, что я тебе говорю. Будь терпелив с Селестой, держи себя в руках – ради ребенка. Это первый и главный урок. Пусть она выносит и родит это дитя. Ройбен, ты же не можешь знать, какие сожаления охватят тебя на смертном одре, если она все же решит избавиться от ребенка из-за какого-нибудь твоего неосторожного слова! Знаешь, мне иногда бывает невыносимо больно даже видеть детей, видеть счастливых родителей с их малышами. Я… я не знаю, смог бы я служить в обычном католическом приходе, где есть дети и школы. Очень сомневаюсь. Потому-то я залез в самые трущобы. И с наркоманами работаю по этой самой причине.
– Понимаю… А вот что, схожу-ка я к ней сразу. Поговорю, попрошу прощения.
– Действительно, так и сделай! – обрадовался Джим. – Знаешь, Ройбен, возможно, когда-нибудь этот ребенок окажется для тебя связующей нитью со всеми нами – со мною, мамой и папой, со всей твоей родней по плоти и крови и с тем, что жизненно важно для всех нас.
Ройбен сразу вышел из комнаты и постучал в дверь Селесты. В доме было тихо, но из-под ее двери пробивался свет.
Селеста была одета только в ночную рубашку, но тем не менее сразу пригласила Ройбена войти. Она держалась холодно, но вежливо. А он, остановившись перед нею, старательно, со всей возможной искренностью произнес слова извинения.
– О, я все понимаю, – ответила она, чуть заметно усмехнувшись. – Не беспокойся. Для нас с тобой все это скоро закончится.
– Селеста, я желаю тебе счастья, – сказал он.
– Я знаю это, Ройбен, и знаю, что ты будешь хорошим отцом малышу. Даже и без Грейс и Фила, которые стараются взять все трудности на себя. Случается, что из самых инфантильных мужчин получаются прекрасные отцы.
– Спасибо, Селеста, – сказал он, выдавив ледяную улыбку, и поцеловал ее в щеку.
Ну, с Джимом повторять этот прощальный жест вовсе не обязательно, – подумал он, возвращаясь в свою комнату.
Джим сидел в той же позе перед камином и, похоже, был погружен в глубокие раздумья. Ройбен снова устроился в кожаном кресле.
– Скажи, пожалуйста, – сказал он, – это была единственная причина, по которой ты пошел в священники?
Джим довольно долго молчал. Потом с каким-то непонятным изумлением посмотрел на брата и негромко сказал:
– Ройбен, я стал священником, потому что хотел этого.
– Джим, это я знаю, но не чувствовал ли ты, что обязан всю оставшуюся жизнь искупать содеянное?
– Ты не понимаешь, – устало сказал Джим. – Я был полностью выбит из колеи, чтобы понять, как жить дальше, мне потребовалось немало времени. Я много путешествовал. Провел несколько месяцев в католической миссии на Амазонке. Потом год изучал философию в Риме.
– Это я помню, – ответил Ройбен. – Мы получали огромные посылки из Италии. А я никак не мог понять, почему же ты все не приезжаешь домой.
– У меня был очень широкий выбор. Возможно, впервые в жизни я мог выбирать по-настоящему. И, кстати, когда я сказал архиепископу, что хочу стать священником, он задал мне этот самый вопрос. Мы долго разговаривали. Я рассказал ему все. Мы говорили об искуплении, о том, что такое жизнь священника и каково это – вести ее год за годом, всю жизнь. Он потребовал, чтобы я до поступления в семинарию провел год мирской жизни в полном воздержании. Обычно на такое испытание отводилось пять лет, но он решил, что мое пьяное безумие продолжалось не так уж долго. Вероятно, сыграло свою роль и пожертвование дедушки Спэнглера, и постоянная мамина поддержка. Год я проработал волонтером в церкви Святого Франциска в Губбио. К моменту поступления в семинарию я не пил уже три года, но оставался под строгим надзором. Один глоток спиртного – и меня выгнали бы вон. Ройбен, я выдержал это, потому что очень хотел выдержать. И стал священником потому, что всеми силами стремился к этому.
– А как же вера? – спросил Ройбен, которому глубоко врезались в память слова Маргона о том, что Джим – священник, не верящий в Бога.
– О, вера – это самое главное, – еще тише и доверительнее ответил Джим. – Конечно, вера превыше всего – вера в то, что мы живем в Божьем мире и все мы дети Господа. Как же без веры? Я думаю, что если человек искренне, всем сердцем любит Бога, то любит и всех остальных. Тут просто не может быть никаких вариантов. И любишь их не потому, что надеешься, что это тебе зачтется перед Господом, а потому, что стараешься воспринимать и постигать их так же, как их воспринимает и постигает Бог. Любишь их потому, что они живые.
И снова у Ройбена не нашлось слов. Он лишь кивнул.
– Подумай об этом, – понизив голос до шепота, сказал Джим. – Смотри на каждого и думай: это Божье создание; Бог наделил его душой! – Он откинулся в кресле и тяжело вздохнул. – Я стараюсь. Спотыкаюсь. Поднимаюсь. И продолжаю стараться.
– Аминь, – благоговейным шепотом отозвался Ройбен.
– Я хотел работать с наркоманами, с пьяницами – в общем, с теми людьми, слабости которых мне понятны. И, самое главное, я хотел делать что-то полезное и был уверен в том, что у священника есть такая возможность. Что я могу хоть как-то изменить жизнь этих людей. Возможно, мне удалось бы, думал я, даже спасти чью-то жизнь, а может, и не одну – ты только подумай: спасти жизнь! – и искупить хоть малую долю вины за ту жизнь, которую загубил. Ты, конечно, можешь сказать, что меня спасли мама с папой, «Анонимные алкоголики» и «Двенадцать шагов»… Да, они подтолкнули меня к решению. Но я мог выбрать разные пути. И одним из них была вера. Из всего этого кошмара я вынес веру. И нечто вроде безумной благодарности за то, что я не должен становиться врачом! Не могу даже передать, до какой степени я не хотел становиться врачом! В медицине и без меня более чем достаточно бессердечных самовлюбленных подонков. Хвала Господу, меня эта участь миновала.
– Не скажу, что понял тебя до конца, – признался Ройбен. – Впрочем, я никогда не имел особой веры в Бога.
– Я знаю, – ответил Джим, снова уставившись на язычки газового пламени. – Знаю еще с твоих детских лет. Ну, а я всегда веровал в Бога. О Боге говорит мне мироздание. Я вижу Бога в небе и в опавших листьях. И для меня все это обстояло именно так.
– Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, – негромко сказал Ройбен. Ему очень хотелось, чтобы Джим продолжил свои рассуждения.
– Я вижу Бога во множестве проявлений доброты людей друг к другу. Вижу Бога в глазах пропащих алкоголиков, с которыми имею дело… – Джим вдруг осекся и мотнул головой. – Вера ведь не осознанное решение, правда? Это что-то такое, что, как ты считаешь, у тебя есть или у тебя нет.
– Полагаю, что в этом ты прав.
– Потому-то я никогда не проповедую людям о грехе неверия, – сказал Джим. – И ты никогда не слышал, чтобы я называл неверующего грешником. По-моему, это совершенная бессмыслица.
Ройбен улыбнулся.
– Может быть, именно поэтому у людей иногда складывается ложное представление о тебе. Кто-то может счесть, что у тебя нет веры, хотя на самом деле она у тебя есть.
– Да такое случается довольно часто, – с кроткой улыбкой сказал Джим. – Но это не важно. Веровать можно очень и очень по-разному, согласен?
Довольно долго они сидели в молчании. Слишком уж много вопросов к брату было у Ройбена.
– Ты после этого слышал что-нибудь о Лоррейн? – спросил он в конце концов.
– Да. Через год после выхода из Центра Бетти Форд я написал ей покаянное письмо. И не одно. Но все письма, отправленные по тому адресу, который она оставила в Беркли, возвращались ко мне. Тогда я попросил Саймона Оливера выяснить, живет ли она в Челтнеме и по этому ли адресу. У меня не могло быть никаких претензий к ней из-за того, что она возвращает мои письма. Я послал ей еще одно письмо, постаравшись написать его как можно искреннее. Писал о том, что глубоко скорблю о случившемся, что считаю себя виновным в убийстве, ибо то, что я сделал с ее ребенком, иначе не назовешь, что я очень боюсь, что нанес непоправимый вред ее здоровью и что она больше не сможет иметь детей. На это письмо я получил короткий, но, пожалуй, теплый ответ: с ней все хорошо, здоровье в порядке, не стоит беспокоиться. Ничего страшного ты мне не сделал, живи спокойно.
– Позднее, перед поступлением в семинарию, я еще раз написал ей – спросил, как у нее с деньгами, и сообщил, что собираюсь стать священником. Написал, что за минувшее время муки совести сделались только сильнее. Написал, как «Двенадцать шагов» и вера изменили мою жизнь. Чересчур подробно описал свои планы, мечты и вообще расхвастался. Сейчас я понимаю, что это было самолюбованием. Но в то же время письмо было покаянным. И она написала мне невероятный ответ. Просто немыслимый.
– То есть?
– Ты не поверишь, но она написала, что я в первый и последний раз за много лет подарил ей настоящее счастье. А дальше – о том, насколько несчастна она была до того, как я вошел в ее жизнь, что к тому дню, когда профессор Мейтленд ввел меня в свой дом, она уже утратила всякую надежду. И о том, что благодаря знакомству со мной ее жизнь целиком и полностью изменилась к лучшему. И что мне вовсе не стоило тревожиться из-за того, что я как-то повредил ее здоровью. Она написала, что уверена: из меня получится прекрасный священник. Что отыскать такое по-настоящему важное место в мире – дивно. Хорошо помню, что она употребила именно это слово – «дивно». А у нее и ее профессора все замечательно, писала она. И желала мне всего самого лучшего.
– Это, полагаю, должно было произвести впечатление на архиепископа, – сказал Ройбен.
– И, по правде говоря, произвело.
Джим коротко, невесело рассмеялся.
– Вот такой она была – Лоррейн. Всегда добра, всегда деликатна, всегда великодушна. Лоррейн была чудесной… – Он на несколько секунд прикрыл глаза, а потом продолжил: – Года два назад – не помню точную дату – мне на глаза попалась краткая заметка в «Нью-Йорк таймс» о смерти профессора. Надеюсь, Лоррейн вышла замуж еще раз. Я молюсь за это.
– По-моему, ты сделал все, что было в твоих силах, – сказал Ройбен.
– Она и этот несчастный младенец не выходят у меня из головы. Я очень часто думаю о том, что мог бы сделать для него. Хочу или не хочу, а думаю. Иногда я просто не в состоянии находиться рядом с детьми. И не желаю бывать там, где с ними предстоит встретиться. Я постоянно благодарю Всевышнего за то, что я служу в храме Святого Франциска в трущобах Тендерлойна и мне не приходится видеть на своих службах семьи с детьми. Но мысли о том, что должен был получить от меня этот младенец, не оставляют меня почти никогда.
Ройбен кивнул.
– Но своего маленького племянника, которому предстоит появиться на свет, ты будешь любить.
– О, несомненно, – сказал Джим, – всей душой. Да! Прости… Не надо было мне говорить всего этого о детях. Я просто…
– Поверь, я все понимаю, – перебил его Ройбен. – Это мне, пожалуй, следовало выразиться по-другому.
Джим снова уставился в огонь и долго молчал, как будто не слышал слов брата.
– Но, как бы там ни было, Лоррейн и ее неродившийся младенец будут со мною всю жизнь, – сказал он. – И никогда я не перестану думать о том, как могла бы сложиться его жизнь. Очень сомневаюсь, что когда-нибудь это прекратится. Ну что ж, я это заслужил.
Ройбен промолчал. Он не был уверен в том, что Джим во всем прав. Жизнь Джима сложилась под действием его вины, терзаний его совести, его боли. У него крутилось в мозгу множество вопросов, но он не знал, как их следует задать. Он чувствовал, что Джим стал ему ближе, намного ближе, чем раньше, но не знал, как это выразить. Он также знал из собственного опыта, что в мире, где обитает он, ему ничего не стоит лишить жизни человеческое существо, и никаких укоров совести он при этом не испытывает. Вообще никаких неприятных эмоций.
– А в последние несколько лет, – продолжал Джим, – мне случалось видеть Лоррейн. По крайней мере я так думаю. Я видел Лоррейн в церкви. Это всегда происходило мельком и только во время мессы, когда я никак не могу покинуть алтарь. Я видел ее в глубине церкви, и, конечно, когда дело доходило до причастия, ее уже не было.
– А ты не думаешь, что это могло тебе мерещиться?
– Я подумал бы так, если бы не шляпы.
– Шляпы?
– Лоррейн очень нравилось носить шляпы. По большей части в классических, старомодных стилях. Не знаю, в обычаях ли это британцев, но Лоррейн всегда была очень стильной дамой и определенно обожала шляпы. На всякие университетские торжества, если они происходили днем, она надевала шляпы с широкими полями, обычно украшенные цветами. А по вечерам – черные шляпки для коктейлей, знаешь, такие, с вуалетками, какие носили несколько десятков лет назад. Хотя ты можешь и не знать. В общем, у нее была целая коллекция старомодной одежды и шляпок.
– И та женщина, которую ты видел в церкви, носила шляпы?
– Всегда, причем именно такие, какие должна была бы надеть Лоррейн Мейтленд. Или, допустим, Бетт Дэвис или Барбара Стэнвик. И, конечно, ее волосы – длинные белокурые прямые волосы – овал лица, форма головы и плеч. Ты же узнаешь меня издалека. И я тебя узнаю. Так что я уверен: это Лоррейн. Возможно, она теперь живет где-нибудь здесь. А может быть, все это лишь игра моего воображения.
Он немного помолчал, глядя на язычки газового пламени в камине, и продолжил:
– Я больше не влюблен в Лоррейн. Полагаю, когда-то был влюблен – спьяну ли или по-настоящему… Но теперь – нет. И, конечно, у меня нет никакого права выслеживать ее, если она живет здесь, нет никакого права вмешиваться в ее жизнь, возвращать ее к ужасным воспоминаниям. Но чисто для себя мне хотелось бы убедиться в том, что она счастлива, что она снова вышла замуж и что, может быть, у нее и дети есть. Вот узнать бы это… Знаешь, как ей нужен был этот ребенок! Гораздо больше, чем я.
– Знать бы, что сказать тебе на это… – задумчиво проговорил Ройбен. – Ты рассказал, через какие ужасы тебе пришлось пройти, и у меня сердце разрывается. Уверяю тебя, если Селесте вдруг приспичит в полночь полакомиться ананасом, я разыщу его, чего бы это мне ни стоило.
Джим рассмеялся.
– Я думаю, с ней все будет нормально, если ты хотя бы не будешь отбиваться от ее нападок. Пусть себе верит в любую дрянь, которую сможет придумать.
– Ты прав.
– Для того чтобы отказаться от ребенка, Селесте потребовалось собраться со всей своей решимостью. Так что пускай срывает зло на тебе.
– Я кое-что придумал, – сказал Ройбен, вскинув руки.
Джим снова уставился на голубые и оранжевые язычки огня в камине.
– Когда примерно ты в последний раз видел Лоррейн?
– Не так давно, – ответил Джим. – Где-то с полгода тому назад. Но я собираюсь как-нибудь встретиться с нею за пределами церкви. Но это случится, лишь когда она сама решит, что время пришло. И если она скажет мне, что после того, что я сделал с нею, она не может иметь детей… что ж, я заслужил такое услышать.
– Джим, если она так сильно пострадала, то что могло бы помешать ей сделать это по собственной инициативе? Она ведь и теперь, если захочет, может привлечь тебя к ответственности, так ведь?
– Да, – кивнул Джим и посмотрел на Ройбена. – Вне всяких сомнений. Своему церковному начальству я рассказал обо всем, я тебе говорил. Но и они были со мною откровенны. Им известно, что все это я натворил в пьяном помешательстве, будучи запойным алкоголиком, поэтому преднамеренным убийством они мое преступление не считают. Но убийца не может быть священником. Поэтому любой намек на скандал бесповоротно погубит меня. Одно письмо архиепископу, один намек на огласку – и все. Лоррейн, бесспорно, в состоянии погубить меня, и тогда великая единоличная миссия Джима в Сан-Франциско накроется медным тазом.
– Наверняка все это ей известно, – сказал Ройбен. – Может быть, она просто хочет поговорить с тобой, но никак не может набраться решимости.
Джим задумался.
– Возможно и такое, – сказал он в конце концов.
– Или же тебя настолько загрызла совесть, что ты принимаешь за Лоррейн любую красивую женщину в шляпе.
Джим улыбнулся и кивнул.
– И такое тоже возможно. Если это Лоррейн, она может пытаться защитить меня от правды о том, что я с нею сделал. Это чувствовалось в тоне ее писем. Она чудесная, чудесная… Самый добрый человек, какого я только встречал. Я могу только пытаться представить, что с нею было, когда в тот день она выбралась из моего дома. Как она смогла это выдержать? Прийти домой избитой, с кровотечением, утратив ребенка… Ей ведь наверняка пришлось рассказать Мейтленду о том, что случилось. Неудивительно, что он сразу же увез ее обратно в Англию. Инсульт… Не верю я в то, что с его матерью случился инсульт. О, как же я обманул его надежды! Он ввел меня в дом, чтобы порадовать жену, а я избил ее чуть ли не до смерти.
Ройбен молчал, не зная, что сказать.
– А теперь выслушай второй урок, – сказал Джим. – Я не святой и никогда святым не был. Во мне полно дряни – и раньше, и сейчас, – о которой ты не имеешь ни малейшего понятия. В церкви я вожусь с отбросами общества, потому что сам такой и способен понимать их самих и их поступки. Так что не думай, что ты должен защищать меня от того, что происходит с тобой теперь. Ты всегда можешь прийти ко мне и рассказать о том, что с тобою было! И я выдержу это, Ройбен. Уверяю тебя.
Ройбену вдруг показалось, что он разглядывает Джима через непреодолимую пропасть.
– Но с этим ты мало что можешь сделать, – сказал он. – Я не собираюсь бежать от того, что я собой теперь представляю.
– Но ты думал об этом? – спросил Джим.
– Нет. И не хочу думать.
– А о том, чтобы вернуть себя в прежнее состояние?
– Нет.
– Может быть, ты спрашивал своих августейших менторов о том, можно ли это сделать?
– Нет, – сознался Ройбен. – Но они и сами сказали бы нам, мне и Стюарту, если бы такое было возможно.
– Ты в этом уверен?
– Джим, это… это невозможно. Тут даже говорить не о чем. Ты не представляешь себе могущества Хризмы. Человека-волка ты видел своими глазами, а вот как происходит превращение – ни разу. Это не то, от чего я мог бы отказаться. О, нет.
Отказаться от вечной жизни? Отказаться от неуязвимости для болезней, для возраста, для?.. 
– Но прошу тебя, – добавил Ройбен, – прошу тебя не сомневаться в том, что я делаю все, что в моих силах, для того, чтобы использовать Волчий дар наилучшим образом.
– Волчий дар… – с полуулыбкой повторил Джим. – Какое изящное словечко. – Он сказал это без иронии. Можно было подумать, что он на мгновение погрузился в дремоту, его взгляд проплыл по полутемной комнате и остановился вроде бы (Ройбен не мог бы сказать этого наверняка) на стекле, по которому струилась дождевая вода.
– И не забывай еще об одном, Джим, – сказал Ройбен. – Феликс и Маргон стараются изо всех сил, чтобы обучить меня и Стюарта. Поверь, мы вовсе не беззаконное племя. У нас есть свои собственные законы, правила и собственная совесть! Не забывай также, что мы способны чувствовать зло. Улавливать его запах. А также запах невинных и страдающих. И если мне когда-нибудь удастся достичь хотя бы азов нашей сущности, наших сил, наших возможностей, это случится благодаря другим, благодаря таким, как Маргон и Феликс. Мир помогать мне в этом не будет. Просто не сможет. Ты же это знаешь. И ты не сможешь. Это невозможно.
Джим задумался – надолго задумался – и в конце концов кивнул.
– Понимаю, почему ты можешь так ощущать все это, – пробормотал он, а потом, кажется, погрузился в свои мысли, добавив, правда: – Видит Бог, от меня пока что не было никакой помощи.
– Ты сам отлично знаешь, что это не так. Но знаешь также, как я живу в Нидек-Пойнте.
– О, да, это что-то! Просто потрясающе. Я никогда и представить себе не мог ничего такого: этот дом, и в нем эти твои друзья… Тебя окружает, можно сказать, аристократия царства чудовищ, верно? Что-то вроде королевского двора. И все вы – принцы крови. И как же нормальной жизни соперничать с этим?
– Джим, помнишь кинофильм «Могильный камень»? Помнишь, что Док Холидей перед смертью сказал Уайту Эрпу? Мы же вместе смотрели этот фильм. Док сказал: «Уайт, никакой «нормальной» жизни не бывает. Есть просто жизнь».
Джим чуть слышно засмеялся. Потом на мгновение прикрыл глаза и снова уставился в огонь.
– Джим, кем бы я ни был, я жив. Целиком и полностью. Я – часть жизни.
Джим посмотрел на него и снова улыбнулся своей кроткой милой улыбкой.
Ройбен, не торопясь, рассказал ему о своей встрече с Сюзи Блейкли. Он не хвастался, ничего не приукрашивал. Полностью опустив историю с призраком Марчент, он поведал, как вышел поохотиться, нарушив высочайшую волю Феликса и Маргона, как спас Сюзи и отвел ее в маленькую церквушку пастора Джордж. Сейчас Сюзи дома, у своих родителей.
– Вот такими вещами, Джим, мы и занимаемся, – закончил он. – Вот кто такие морфенкиндеры. Такова наша жизнь.
– Я знаю, – ответил Джим. – Это я понял. И понял уже давно. Об этой девочке я читал. Неужели ты думаешь, что я сожалею о том, что ты спас ей жизнь? Черт возьми, ты же спас множество похищенных детей, целый автобус. Все это, Ройбен, мне известно. Ты, может быть, забыл, где я работаю и где живу? Я не из тех священников, которые в благополучных пригородах исповедуют благополучные семейные пары и дают им советы по части правил хорошего тона. Я знаю, что такое зло. И узнаю его при встрече. И тоже способен улавливать его запах, правда, по-своему. А также запах невинности, беспомощности и отчаянной надежды. Но я знаю также, что следует выступать против зла, не пытаясь изображать из себя Бога! – Он умолк, задумался, слегка нахмурившись, и добавил: – Я хотел бы любить, как любит Бог, но забирать жизни, как это делает Бог, у меня нет никакого права. Это право есть лишь у Него одного.
– Послушай, я же еще когда в первый раз пришел к тебе исповедаться, предложил тебе звонить мне, если ты сочтешь нужным поговорить об этом. Так что в любое время…
– Ты, что же, думаешь, что мне это очень нужно? Я думаю о тебе, о том, что ты уходишь все дальше и дальше от обычной  жизни. А теперь еще намерен и ребенка своего забрать в Нидек-Пойнт. Ройбен, даже чудесное обретение этого младенца не возвращает тебя к нам. Не исключено, что это и невозможно.
– Джим, я ведь там живу. И, что самое главное, это единственный ребенок-человек, который может быть у меня.
Джим растерянно заморгал.
– Что это значит?
Ройбен объяснил. Теперь он может зачать ребенка только с другим морфенкиндером, и все его дети тоже будут морфенкиндерами. На иное рассчитывать не приходится.
– Значит, Лаура не сможет забеременеть от тебя?
– Ну, довольно скоро это станет возможно. Она становится одной из нас. Послушай, Джим, мне очень жаль, что я вовлек тебя во все это, потому что ты ничем не можешь мне помочь, кроме как хранить мои тайны и оставаться моим братом.
– Лаура приняла такое решение? По собственной воле?
– Конечно. А как же еще? Джим, посуди сам: что нам дает Хризма? Мы не стареем. Нам не страшны ни болезни, ни умственная деградация. Нас можно убить, что да, то да, но большая часть даже смертельных для человека ранений на нас совсем не действует. Если не произойдет какой-нибудь совсем уж несчастный случай, любой из нас сможет жить вечно. Попробуй догадаться о возрасте Маргона, Сергея или кого-нибудь еще из старших. Ты же понимаешь, что я имею в виду? Ты знаком с Феликсом. И с другими разговаривал часами. Неужели ты считаешь, что Лаура могла отказаться от вечной жизни? У кого найдутся силы на такое?
Молчание. Конечно, напрашивался и следующий вопрос: согласится Джим или откажется, если Дар предложат ему, но так далеко Ройбен не решался заходить.
А его брат, кажется, совсем растерялся и пал духом.
– Знаешь, я хочу немного пожить рядом с моим малышом, – сказал, немного подождав, Ройбен. – Ну, несколько лет. А потом он, наверно, пойдет в школу в Сан-Франциско и будет жить с бабушкой и дедушкой, а может быть, будет учиться где-то в Англии или Швейцарии. Мы с тобой никогда не хотели такого, но если бы захотели, то могли бы и поехать туда. И у моего малыша будет такая возможность. Он не будет знать, кто я такой. Родители всегда стараются защищать своих детей от… от множества самых разных вещей.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – пробормотал Джим. – Еще бы мне не понимать! Я представляю себе моего сына… ему было бы сейчас… сколько?.. Уже двенадцать лет… не знаю…
Джим выглядел усталым, но не побежденным. Его черный костюм и пасторский воротничок, как всегда, походили на доспехи или что-то в таком роде. Ройбен попытался представить себя в положении Джима, но у него ничего не вышло. А рассказ о Лоррейн и ее нерожденном младенце лишь заставил его еще сильнее переживать за Джима.
Как же сильно отличалась нынешняя ночь от той, когда Ройбен в своей волчьей ипостаси, в душевной боли и растерянности, отчаянно нуждаясь в помощи Джима, вошел в исповедальню церкви Святого Франциска. Сейчас он хотел только одного: оградить Джима от всего этого – и не знал как. Ему хотелось рассказать брату о призраке Марчент, но и этого он не мог сделать. Он не мог позволить себе усугубить то бремя, которое уже взвалил на плечи Джима.
Джим поднялся, чтобы уйти. Ройбен не стал останавливать его. Но когда Джим подошел к нему и поцеловал его в лоб, он опешил. Джим же негромко пробормотал что-то о любви и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.
Ройбен долго сидел неподвижно. На глаза наворачивались слезы, хотелось расплакаться. Ужасно хотелось оказаться в Нидек-Пойнте. И все время лезли в голову непрошеные тревоги. Что, если Селеста все-таки надумает сделать аборт? И как, черт возьми, Фил будет жить здесь, под одной крышей с Селестой, с Селестой, которая презирает его, и не только не скрывает своего отношения, но и во всеуслышание говорит о нем? Проклятье, ведь это же отцовский дом, верно? Ройбен должен оказывать отцу всяческую поддержку. Звонить ему, навещать его, проводить с ним время. Скорее бы закончили работу в доме для гостей! Как только дом будет готов, он позвонит отцу и уговорит его приехать и жить там сколько захочет. Нужно суметь показать Филу, как сильно он его любит и всегда любил.
В конце концов, окончательно измученный путаницей проблем и вопросов, кишевших в мозгу, он лег и уснул, и лишь тогда к нему вернулись задвинутые до поры в дальний угол сознания образы Нидек-Пойнта, лишь тогда он услышал спокойный умиротворяющий голос Феликса и понял, пребывая на грани между явью и сном, что его время в этом доме действительно закончилось и что перед ним прекрасное и ослепительно-яркое будущее. И, возможно, таким же окажется будущее и для Селесты. Возможно, она еще будет счастлива.
Бракосочетание должно было состояться в одиннадцать часов в кабинете судьи. Когда они подъехали туда, Лаура уже ждала в ротонде мэрии. Она поцеловала Селесту и сообщила, что та прекрасно выглядит. Селеста отреагировала благосклонно, сказала, что рада встрече, Ройбен же подумал, что все это выглядит очень живо и беззаботно, предсказуемо и забавно.
Они направились прямиком в кабинет судьи, и через пять минут процедура закончилась. По мнению Ройбена, она была унылой и даже мрачной, Селеста же полностью игнорировала его, как будто его там не было, и даже сакраментальное «Согласна» произнесла, обращаясь в пустоту. Джим стоял в углу помещения, скрестив руки на груди и глядя в пол.
Уже на пути к выходу, возле самой двери, Селеста вдруг объявила, что ей нужно кое-что сказать, и попросила всех отойти в сторону.
– Прошу прощения за то, что я наговорила вчера, – без всякого выражения, ровным сухим голосом произнесла она. – Ты был прав, Ройбен. Во всем случившемся твоей вины нет. Виновата – я. Я сожалею. Сожалею о том, что сказала вчера Филу. Наехала, незаслуженно обидела…
Ройбен улыбнулся, приветливо кивнул и точно так же, как вчера вечером, поцеловал ее в щеку.
Заметно растерявшаяся Лаура встревоженно уставилась на обоих, но Грейс и Фил были совершенно спокойны, как будто знали заранее о намерениях Селесты.
– Мы все отлично понимаем, – сказала Грейс. – Ты носишь ребенка, и нервы у тебя крайне напряжены. Неужели кто-то из нас может не понимать этого? И Ройбен тоже понимает.
– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было легче, – сказал Ройбен. – Если захочешь, чтобы я был с тобой в родильной палате, я там буду.
– Ой, только не надо доходить до абсурда, – резко перебила его Селеста. – Да, я не считаю возможным избавиться от будущего ребенка только потому, что он причиняет мне неудобства. Но купить меня за деньги, чтобы я родила, не сможет никто. Если бы я хотела сделать аборт, то давно уже сделала бы его.
Джим быстро шагнул вперед и одной рукой обнял Селесту за плечи, а левой поймал ладонь Грейс.
– Я часто вспоминаю одно изречение святого Августина, – сказал он. – «Господь торжествует на обломках наших планов». И, возможно, именно это сейчас и происходит. Мы ошибаемся в расчетах, совершаем ошибки, но перед нами каким-то образом открываются новые двери, появляются новые возможности, о которых мы даже и не мечтали. Так давайте постараемся поверить, что каждый из нас сейчас стоит на этом пороге.
Селеста торопливо поцеловала Джима, обняла его обеими руками и уткнулась лицом ему в грудь.
– Мы будем с тобой на каждом шагу этого пути, дорогая, – добавил Джим. Он казался надежным и несокрушимым, как могучий дуб в лесу. – Все мы.
Великолепное представление и какая искренность! – подумал Ройбен. Он нисколько не сомневался в том, что Джим относится к Селесте, мягко говоря, без всякой симпатии. Но, если вспомнить вчерашний разговор, может быть, Джим просто любит ее – как пытается любить всех и каждого? Что я могу знать об этом? – спросил себя Ройбен.
Через минуту малочисленная группа распалась. Грейс и Фил увели Селесту, Джим направился в церковь Святого Франциска, а Ройбен пригласил Лауру на ленч.
Заговорили они лишь после того, как устроились за столиком полутемного итальянского ресторана. Ройбен кратко и сухо рассказал Лауре о вчерашних событиях и о том, как обидел Селесту.
– Зря я это сделал, – сказал он упавшим голосом. – Но мне было необходимо сказать хоть что-нибудь. Я ведь говорил тебе, что мне казалось, что ощущать чью-то ненависть бывает очень больно. Оказалось, что чувствовать глубокую неприязнь к себе – такую, какая исходила от нее, – еще больнее. Постоянную, всепроникающую неприязнь. Это как ожог. А ведь я всегда ощущал ее, когда бывал рядом с Селестой, от этого у меня на душе было холодно. Я понял это лишь теперь, когда сам начал испытывать к ней такое же чувство. Хотя, возможно, я и раньше воспринимал ее так, и, значит, я такой же лицемер, как и она.
На самом-то деле ему хотелось говорить о Марчент. Ему это было просто необходимо. Он всей душой стремился вернуться в мир Нидек-Пойнта, но сейчас застрял здесь, вдали от своей стихии, в своем прежнем мире, и всей душой рвался отсюда прочь.
– Ройбен, Селеста никогда не любила тебя, – сказала Лаура. – Она водилась с тобой по двум причинам – из-за твоих родных и твоих денег. Вот это она любила – и то и другое, – но сознаться в этом никак не могла.
Ройбен промолчал. Он просто-таки не мог поверить, что Селеста способна на такое.
– Я поняла это при первой же встрече с нею. Она чувствовала себя очень неуверенно и боялась сравнения с тобой – с твоей образованностью, с твоими поездками по миру, с твоим словарным запасом, с твоим светским лоском. Она яростно стремилась заполучить все это для себя, но ее постоянно грызла, терзала совесть. А проявлялись угрызения совести в сарказме, в постоянных придирках, которые она не прекратила даже и после того, как ваши отношения закончились. Она просто не могла позволить, чтобы все завершилось вот так, само собой. Она никогда не любила тебя. А теперь – ты же сам видишь – она беременна, в ярости из-за этого, но тем не менее живет в прекрасном доме твоих родителей, взяла за ребенка деньги – полагаю, что чертову кучу денег, – и сама же стыдится этого – так стыдится, что самое себя еле терпит.
Это очень походило на правду. Точнее говоря, внезапно стало ясно, что это и есть правда. Словно пролившийся откуда-то свет выявил какие-то невидимые прежде детали и дал ему возможность впервые разглядеть в целом ту часть своего недавнего прошлого, в которой присутствовала Селеста.
– Для нее, вероятно, это настоящий кошмар, – продолжила Лаура. – Ройбен, деньги сводят людей с ума. Так устроена жизнь, и никуда от этого не деться. Лишают разума. У твоей семьи денег много. Но все твои родные ведут себя не так, как ожидают от них посторонние. Твоя мама всю жизнь работает, как одержимая, словно она из тех, кто с самого начала делал карьеру только собственными силами. Твой отец, поэт, идеалист, ходит в одежде, купленной двадцать лет назад, и Джим точно такой же, не от мира сего – человек, посвятивший себя служению другим и отдающий этому все свои силы. Твой отец постоянно то доводит до совершенства свои старые работы, то строчит что-то в записную книжку, будто ему уже следующим утром предстоит читать лекцию. Твоей матери редко удается выспаться как следует. Ты тоже пошел в эту породу – в любое время дня или ночи готов взяться за очередную или внеочередную – если Билли потребует – статью и сидишь за компьютером, пока не заснешь прямо над ним. Но у тебя всю жизнь были деньги, и ты не имеешь понятия о том, что значит жить без них.
– Ты права, – ответил Ройбен.
– Понимаешь ли, она ничего не планировала заранее. Она просто не понимала, что делает. А вот меня давно занимает: почему ты вообще слушал ее?
Этот вопрос занимал и его самого. Взять хотя бы Марчент – в ней было что-то схожее с ним, то же загадочное свойство, заставлявшее его прислушиваться к тем, кто порицал его, кто постоянно ставил ему палки в колеса. Конечно, его родные старательно занимались этим задолго до того, как в хор влилась Селеста. Возможно, они, сами того не сознавая, почувствовали в ней родственную душу и пригласили ее в свой хор. Возможно, отношение к нему послужило для Селесты входным билетом в их круг, хотя ни Селеста, ни он сам совершенно не понимали этого. Ну, а после того, как она подхватила старую песенку насчет Солнечного мальчика и Малыша… что ж, стало ясно, что она говорит на одном с ними языке. Может быть, и ему было с нею легко именно потому, что она говорила на этом самом знакомом и привычном языке.
– Поначалу она очень нравилась мне, – негромко сказал он. – Мне было с нею приятно. Я считал ее красивой. Мне нравилась ее сообразительность. Я вообще люблю умных женщин. Мне нравилось проводить с нею время. А потом все пошло наперекосяк. Зря я молчал. Надо было сказать ей, как плохо мне было.
– Ты и сказал бы – в свое время, – ответила Лаура. – Ваши отношения неизбежно завершились бы самым естественным путем, даже если бы ты не поехал в Нидек-Пойнт. Они и кончились естественным путем. Но только сейчас у тебя есть ребенок.
Ройбен промолчал.
Ресторан постепенно заполнялся, но в углу, где они сидели, с приятным приглушенным светом, было довольно спокойно; и плотные занавески, и картины в рамах глушили шум.
– Неужели меня так трудно любить? – спросил он.
– Ты же знаешь, что нет, – улыбнувшись, ответила Лаура. – Тебя как раз легко любить, настолько легко, что тебя любят почти все, с кем ты встречаешься. Феликс тебя обожает. Тибо любит тебя. Да все они любят тебя. Даже Стюарт любит тебя! А ведь Стюарт – мальчишка, которому по возрасту положено любить прежде всего самого себя. Ройбен, ты отличный парень! Красивый и милый в обращении. Но я скажу тебе кое-что еще. В тебе имеется своеобразное смирение. А некоторые люди смирения не понимают. Ты умеешь открываться навстречу тому, что тебя привлекает, открываться навстречу людям, таким, например, как Феликс, чтобы учиться у них. Ты можешь неподвижно сидеть за столом в Нидек-Пойнте и с поразительным смирением слушать старейшин племени морфенкиндеров. Стюарт на это не способен. Стюарту обязательно нужно играть мускулами, подзуживать, провоцировать. Ну, а ты просто учишься. К сожалению, кое-кто – и таких немало – принимает это за слабость.
– Лаура, не слишком ли высоко ты меня оцениваешь? – усмехнулся Ройбен. – Впрочем, мне нравится ход твоих мыслей.
Лаура вздохнула.
– Ройбен, Селеста больше непричастна к твоей жизни. Это совершенно исключено. – Лаура вдруг нахмурилась, слегка скривила губы, как будто собиралась сказать что-то трудное и неприятное, и еще больше понизила голос. – Она проживет свою жизнь и умрет, как все прочие люди. И путь у нее всегда будет тернистым. Очень скоро она убедится, что деньги если и облегчают жизнь, то лишь в очень малой степени. Ты ведь сможешь простить ей все это, правда?
Он уставился в нежные голубые глаза Лауры.
– Подумай сам, – продолжала она. – Селеста же никогда ни сном ни духом не узнает о том, что открывается для нас с тобой.
Ройбен понимал, что эти слова обозначают в грамматическом и умозрительном смысле, но не мог понять их эмоционального значения. Зато он знал, что ему следует сделать.
Он достал телефон и набрал текстовое сообщение для Селесты. Набрал без сокращений, правильными, литературными фразами. «Я прошу прощения. Искренне и честно. Желаю тебе счастья. Хочу, чтобы, когда все это закончится, ты была счастлива».
«Какая же трусость, – подумал он, – набрать в айфоне буквами те слова, которые не решаешься сказать человеку в лицо».
Но уже через несколько секунд на экране появился ответ: «Ты всегда останешься моим Солнечным мальчиком».
Он оторопело посмотрел на экран, а потом удалил сообщение.
Из Сан-Франциско они выехали в половине четвертого, до возникновения предвечерних пробок.
Но дождь сильно замедлял движение, так что в Нидек-Пойнт Ройбен попал только в одиннадцатом часу вечера.
Как и в прошлый раз, жизнерадостные огоньки рождественских электрогирлянд сразу подняли его настроение. Все окна трехэтажного фасада были аккуратно окаймлены светящимися цепочками, терраса приведена в порядок. На стороне, выходящей к океану, были установлены сложенные сейчас навесы. А вокруг Святого семейства вырос большой, мастерски сделанный хлев; статуи установили в должном порядке, и, хотя в яслях пока не было ни соломы, ни зелени, изваяния завораживали своей красотой. Стоя в полумраке под дощатой крышей – лишь на лицах мерцал слабый отсвет от огней дома, отчего окружающая холодная тьма казалась еще гуще, – они являли собой воплощение стоического терпения и милосердия. Только сейчас Ройбен впервые явственно представил себе, насколько прекрасным обещает быть прием в честь Рождества.
Но еще сильнее он был потрясен, когда, повернув голову направо от дома, увидел мириады мерцающих огней, которые полностью преобразили близлежащую дубраву.
– Зимний карнавал! – прошептал он.
Не будь так холодно и сыро, стоило бы прогуляться туда. Лес так и манил к себе. Ройбен побрел вдоль дома по поскрипывавшему под ногами гравию подъездной дорожки и вскоре разглядел, что под деревьями густо насыпаны опилки, а развешанные на деревьях огоньки освещают дорожку, ведущую, как ему показалось, прямо в бесконечность.
Откровенно говоря, он не имел никакого представления о том, насколько далеко на восток тянется этот лес. Они с Лаурой много раз гуляли по нему, но никогда не добирались до его восточной границы. Сейчас же от осознания размаха этого предприятия, от зрелища бесчисленных лампочек, развешанных в лесу в честь самого темного дня года, у него перехватило дыхание.
Он вдруг вспомнил о том, что теперь от тех, кого он любит, его отделяет непреодолимая пропасть, и ему снова стало больно, но потом он подумал. Они приедут на наш рождественский вечер, будут вместе с нами на банкете и концерте. Даже Джим приедет. Он обещал. И Морт с Селестой приедут, об этом он позаботится сам. Так зачем же страдать, зачем допускать эту боль? Почему бы не обратиться к тому, что будет связывать его с ними, пока для этого останутся возможности. Он снова подумал о ребенке и, развернувшись, зашагал обратно вдоль дома, пока не вернулся к вертепу. Там было темно, и Младенец Христос был почти не виден. Но Ройбен все же сумел различить пухлые щеки, улыбку на лице и пальчики протянутых рук.
С океана дул леденящий ветер. Висевший над террасой густой туман внезапно сделался физически ощутимым, настолько ощутимым, что у Ройбена от него заслезились глаза. Он думал о том, что ему предстоит сделать для своего сына, о том, что следует обеспечить. Сейчас ему было ясно только одно: он ни за что не допустит, чтобы секрет Хризмы вошел в жизнь его сына, что он оградит его от этой тайны, даже если для этого придется удалить ребенка из Нидек-Пойнта, когда придет время. Но будущее было слишком обширно и запутанно, так что об окончательных решениях сейчас речи быть не могло.
Он замерз, хотел спать и к тому же не знал, будет ли Марчент ждать его в эту ночь.
Чувствует ли Марчент холод? Не может ли быть так, что холод – единственное, что она чувствует: гнетущий, ужасный эмоциональный холод, который куда хуже, чем тот холод, который сейчас пробирает его самого?
На него вдруг нахлынуло резкое возбуждение.
Он вернулся к своему «Порше» и достал из багажника непромокаемый длинный плащ «Барберри», который никак не мог собраться отдать укоротить. Он терпеть не мог холода, и чрезмерная длина плаща даже нравилась ему. Застегнув плащ на все пуговицы и подняв воротник, Ройбен направился в лес.
Не отрывая взгляда от чудесных огоньков, висящих у него над головой и вокруг, он вступил в лес, словно в просторный зал, где вместо колонн беспорядочно возвышались могучие дубы. Он шел все дальше и дальше, будто вчуже отмечая, что туман постепенно сгущается и что его лицо и руки уже сделались влажными. Лишь бездумно сунул руки в карманы.
Светящиеся бусы тянулись в глубь леса, и везде под ногами лежал толстый ровный слой опилок, приятно пружинивших под ногами. Когда он оглянулся, оказалось, что он ушел далеко от дома. Освещенные окна были почти не видны и лишь слабыми ореолами просвечивали сквозь деревья.
Он снова повернулся и пошел дальше на восток. Он намеревался дойти до самого конца этого изумительно иллюминированного леса. Но туман продолжал сгущаться и уже висел на ветвях перед и позади Ройбена.
Лучше вернуться.
И тут все огоньки погасли.
Ройбен замер на месте. Его окружала непроглядная тьма. Он, конечно, сразу понял, что случилось. Рождественская иллюминация была подключена к системе внешнего освещения поместья, которая всегда выключалась в полдвенадцатого ночи, – и, соответственно, вместе с нею и волшебные огни рождественской Страны чудес.
Он резко повернулся и зашагал назад, но тут же наткнулся на ветку и споткнулся о корень. Он не видел ровным счетом ничего.
Вдали все еще виднелся свет в окнах библиотеки и столовой, указывавший ему направление, но проглядывал он еле-еле. К тому же в любой момент и эти лампы могли выключить – никто ведь не имел представления о том, что он бродит в ночном лесу.
Он прибавил было шагу, но тут же споткнулся и, едва успев выбросить вперед руки, упал на мокрые опилки.
Он влип в пусть забавную, но изрядную неприятность. Сейчас его не выручало даже великолепное по сравнению с любым человеком зрение.
Он поднялся на ноги и поплелся вперед медленными мелкими шажками. Свободного места, где можно было пройти между деревьями, вполне хватало, нужно было лишь угадать его. Но через несколько шагов он снова упал, а когда опять встал, то не увидел света нигде.
Что же делать?
Он не сомневался, что может трансформироваться в любой момент – раздеться и трансформироваться, – и тогда он без всякого труда отыскал бы дорогу. В облике морфенкиндера он не заблудился бы и в этом жутком лесу.
Но что, если Лиза или Хедди еще не спят? Что, если кто-то из них ходит вокруг дома и, допустим, меняет лампочки? Да и Жан-Пьер может быть в кухне, он ведь почти не выходит оттуда.
Будет очень глупо, если его обнаружат, да и смешно было бы трансформироваться по столь пустяковому поводу, а потом поспешно возвращать себе человеческий облик и, дрожа от леденящего холода, поспешно одеваться возле черного хода. Абсурд, да и только!
Нет, нужно всего лишь осторожненько идти по лесу.
Он снова сдвинулся с места, выставив перед собой руки, но тут же зацепился носком ботинка за торчавший из земли корень и потерял равновесие. Однако на сей раз что-то удержало его от падения. Что-то прикоснулось к нему, подхватило под правую руку, и он сумел устоять на ногах и выпутаться из древесного капкана.
Что это было – плети ежевики или просто кусты, проросшие из корней? Он понятия не имел. Он застыл на месте. Рядом с ним что-то двигалось. Олень забрел в дубраву? Но Ройбен не чувствовал запаха оленя. Через некоторое время он осознал, что движение происходит не в каком-то одном месте, а вокруг него. Движение беззвучное, без хруста лежащих на земле веток, без шороха листьев…
Он снова ощутил прикосновение к своей руке, а потом что-то вроде ладони, крепкой ладони, легло ему на спину. Кто-то или что-то подталкивало его вперед.
– Марчент! – прошептал он, сохраняя неподвижность и отказываясь подчиниться направлявшей его руке. – Марчент, это ты? – Ответа не последовало. Темнота была столь густа, что он не увидел даже собственной поднятой руки, но неведомое существо, или кто это был, не выпускало его и продолжало попытки сдвинуть его с места.
Трансформация началась мгновенно, он даже не успел решить, стоит ли ему преображаться. Одежда начала трескаться по швам, затрещали отрывающиеся пуговицы. Поспешно сорвав плащ, он бросил его наземь. Звучно лопнула кожа ботинок, и он выпрямился во весь свой морфенкиндский рост. Теперь он мог видеть сквозь тьму, ясно различать стволы деревьев, контуры их крон и даже крошечные лампочки, скрывающиеся в листве.
Существо, державшее его, поспешно попятилось, но, обернувшись, Ройбен разглядел его, бледную мужскую фигуру, почти сливавшуюся с плававшими вокруг клубами тумана, а вскоре заметил и другие фигуры. Мужчины, женщины и поменьше, вероятно, дети. Но кем бы они ни были, они поспешно отступали, все так же не производя ни единого звука, и через некоторое время скрылись из виду.
Ройбен направился домой. Оставшиеся от одежды лохмотья он перекинул через плечо и легко бежал по лесу.
Остановившись возле темного окна пустой кухни, он отчаянным напряжением попытался вернуться в человеческий облик, но у него ничего не вышло. Закрыл глаза, собрал всю силу воли для обратного превращения, но волчья шкура не желала сходить. Пригнувшись за валуном, он снова всмотрелся в лес и опять увидел те же фигуры и очень медленно направился к ближайшей из них, к мужчине, который, судя по всему, наблюдал за ним. Худощавый, большеглазый мужчина с очень длинными темными волосами смотрел на него с легкой улыбкой. Одет он был просто и легко – в какую-то очень старомодную рубашку с рукавами-буфами, – но его силуэт уже начал бледнеть.
– Ну ладно… вы ведь не желали мне ничего плохого, верно? – полуутвердительно произнес Ройбен.
Со стороны леса донесся негромкий шелестящий звук, но это был не шорох листьев на кустах или ветках. Так смеялись эти странные существа. Ройбен успел разглядеть бледный профиль, длинные волосы. И они снова скрылись.
Он тяжело вздохнул.
Внезапно раздался негромкий, но резкий звук. Кто-то чиркнул спичкой. Только бы не Лиза или кто-то еще из слуг!
За северной стороной дома вспыхнул свет, который, похоже, пронзал туман, отчего тот сделался похожим на густой рой золотых пылинок. В этом свете Ройбен вновь увидел их: мужчин, женщин и фигурки поменьше, но все они тут же исчезли.
Скрипя от напряжения зубами, он торопил превращение. Свет между тем становился все ярче, и в конце концов его источник появился из-за угла слева. О боже, только не это! К нему, держа над головой керосиновую лампу, приближалась Лиза.
– Входите в дом, мистер Ройбен, – сказала она, похоже, не только не испугавшись, но даже ничуть не удивившись его волчьему облику. Напротив, она даже сделала движение, будто собиралась подать ему руку, и добавила: – Пойдемте!
Глядя на нее, Ройбен испытывал очень странные эмоции – нечто вроде стыда или что-то очень близкое к стыду, причем острому, как никогда в жизни, оттого, что стоит перед нею голый, в образе чудовища, а она знает его имя, знает, кто он такой, и может глядеть на него со своей обычной бесстрастностью, несмотря на то, что он не хочет, чтобы она его видела таким, и не давал на это разрешения. Он с болезненной ясностью ощущал и свою величину, и то, каким выглядит его лицо, покрытое шерстью, с безгубой пастью вместо рта.
– Пожалуйста, идите в дом, господин Ройбен, – сказал он.
– Я приду, когда буду готов.
– Отлично, – ответила она. – А их бояться не нужно. Тем более что они уже ушли. – Она поставила лампу на землю и удалилась.
Ужас! Стыд и срам!
Для обратной трансформации ему потребовалось не менее пятнадцати минут. По мере того как с него опадала густая волчья шерсть, ему становилось все холоднее – до дрожи. Он поспешно натянул рваную рубашку и то, что осталось от брюк. Ботинки и плащ валялись где-то в лесу.
Вбежав в дом, он устремился было к лестнице, чтобы поскорее попасть в свою комнату, но вдруг заметил Маргона, который в одиночестве сидел за столом в пустой кухне. Он сгорбился, уронив на руки голову с собранными на затылке в пучок волосами.
Ройбен остановился, ему хотелось заговорить с Маргоном, отчаянно хотелось рассказать о том, что он видел в лесу, но Маргон демонстративно отвернулся. Движение не было враждебным, он лишь чуть заметно повернул туловище и еще ниже склонил голову, словно говорил: «Давай притворимся, будто ты меня не видишь. Не лезь ко мне с разговорами, прошу тебя».
Ройбен вздохнул и покачал головой.
Поднявшись наверх, он обнаружил, что в его комнате горит камин. На разобранной постели лежала пижама. На столике стоял фарфоровый кувшинчик с горячим шоколадом, а рядом фарфоровая чашка.
Из ванной с видом человека, обремененного множеством неотложных дел, появилась Лиза и положила на кровать его белый махровый халат.
– Наполнить вам ванну, молодой господин?
– Спасибо, – сказал Ройбен, – но я моюсь под душем.
– Как пожелаете, господин. Может быть, ужин?
– Нет, мэм, – ответил он. Присутствие Лизы в его комнате обрадовало его. Он стоял посреди комнаты в своей драной мокрой одежде и, чуть ли не прикусив язык, ждал подходящего момента.
Лиза обошла его и направилась к двери.
– Что это за создания были в лесу? – спросил он. – Лесные джентри, да? Это ведь они?
Лиза остановилась. В черном шерстяном платье она выглядела необыкновенно элегантно; рядом с манжетами черных рукавов ее руки казались очень белыми. Задумавшись на мгновение, она сказала:
– Думаю, молодой сэр, что об этом вам следует спросить господина, но не этой ночью. – Она выразительно, словно монахиня, воздела руку с поднятым указательным пальцем. – Господин сегодня не в настроении, так что сейчас не лучшее время, чтобы расспрашивать его о Лесных джентри.
– Значит, я видел именно их? – уточнил Ройбен. – Но все же, черт побери, кто же они такие, эти Лесные джентри?
Она уставилась в пол, явно размышляя, что сказать, а потом снова взглянула на него, вздернув брови.
– А как вы сами думаете, молодой господин?
– Это не духи леса! – решительно сказал он.
Она ответила сухим кивком и снова потупила взор. Потом вздохнула. Ройбен впервые заметил на ее шее большую камею из слоновой кости, рельефное изображение на которой почти в точности повторяло жест, каким она сложила перед грудью тонкие руки, словно призывая к вниманию. Было в ней что-то такое, от чего у Ройбена стыла в жилах кровь. Она всегда производила на него такое впечатление.
– Название «духи леса» очень хорошо им подходит, – неохотно сказала она. – Именно в лесу они бывают по-настоящему счастливы. Так с ними было всегда.
– Но почему Маргон так недоволен их появлением? Чем они рассердили его?
Она снова вздохнула, немного замялась и, понизив голос до шепота, сообщила:
– Он просто не любит их и поэтому раздражен. Но… они всегда появляются перед зимним солнцестоянием. И я нисколько не удивлена тому, что они пришли так рано. Они любят туман и дождь. Любят воду. Поэтому они пришли сюда. Они всегда появляются на зимний солнцеворот, если здесь живут морфенкиндеры.
– А вы уже были в этом доме?
– Очень давно, – ответила Лиза после продолжительной паузы с тонкой ледяной улыбкой.
Он судорожно сглотнул. Да, в ее присутствии у него кровь холодела в жилах. Однако он не боялся ее и чувствовал, что не должен бояться. Но все же в ее манерах явственно проглядывала гордость и какое-то закоренелое упрямство, что ли?
– А-а, – сказал он. – Понятно.
– В самом деле? – осведомилась она, вдруг помрачнев лицом. – Лично я в этом сомневаюсь. Вы же, молодой сэр, конечно, не думаете, что под этим небом нет других Нестареющих, кроме морфенкиндеров? Вы, несомненно, знаете, что на земле обитает много других рас Нестареющих, у каждой из которых есть своя тайная судьба.
В комнате воцарилось молчание, но Лиза не уходила. Она смотрела на него словно из глубины своих собственных раздумий – выжидательно, терпеливо.
– Я не знаю, кто вы такая, – сказал он, стараясь говорить уверенным тоном, но как можно вежливее. – Честно говорю: не знаю, кто они  такие. Но вам вовсе не следует так старательно опекать меня. Я этого не заслужил, да и не привык к такому обхождению.
– Но, господин, это же мое предназначение, – ответила она. – Вся моя жизнь посвящена этой работе. Мой народ всегда заботится о вашем народе и других Нестареющих, таких как вы. Так заведено от века. Вы – наши защитники и покровители, а мы – ваши слуги, так всегда был устроен мир. Впрочем, хватит об этом. Вы устали, и ваша одежда испорчена.
Она повернулась к столику и налила в чашку шоколад из кувшина.
– Вам нужно выпить это. И подойти поближе к огню.
Он взял у нее из рук чашку, одним глотком выпил шоколад и похвалил:
– Замечательно! – Как ни странно, теперь она вызывала у него меньше тревоги, но больше любопытства. К тому же, после того как он узнал, что она осведомлена об истинной природе живущих в этом доме, у него словно камень с души свалился. Исчезло бремя необходимости хранить тайну от нее и прочих слуг, но теперь он не мог отделаться от размышлений о том, почему Маргон не избавил его от этого бремени гораздо раньше.
– Вам, господин, здесь совершенно нечего бояться, – сказала Лиза. – Ни меня и моих сородичей – ведь мы всегда служим вам, – ни Лесных джентри: они совершенно безвредны.
– Они волшебный народец? – спросил Ройбен. – Древесные эльфы?
– О, вот так я их называть не стала бы, – ответила она; при этом в ее речи то ли случайно, то ли намеренно прозвучал немецкий акцент. – Предупреждаю вас – такие слова им не нравятся. К тому же никогда вы не увидите, чтобы были на них остроконечные шапочки и остроносые туфли, – добавила она с негромким смешком. – Они также не есть крохотные создания с полупрозрачными крылышками за спиной. Нет, лично я предпочла бы забыть слова «волшебный народец». А теперь, позвольте, я помогу вам избавиться от грязной одежды.
– Что ж, это нетрудно понять, – сказал Ройбен, игнорируя последние слова Лизы. – У меня даже немного на душе полегчало. Может быть, вы мне скажете еще, существуют ли в этих краях гномы и тролли?
На это Лиза ничего не ответила.
Ройбен со своей стороны настолько отвратительно чувствовал себя в рваных и мокрых брюках и рубашке, что и впрямь позволил Лизе помочь ему раздеться, естественно, вспомнив, что на нем нет нижнего белья, когда уже было поздно что-либо предпринимать. Но она мгновенно набросила на него махровый халат – ему осталось только продеть руки в рукава – и туго завязала пояс, как будто имела дело с ребенком.
Она была почти одного с ним роста. И ее уверенные движения снова удивили Ройбена, хотя теперь он имел некоторое представление о том, кто она такая.
– Ну, а когда господин вернется в обычное расположение духа, он, вероятно, объяснит вам все должным образом, – заявила она необычно мягким для себя тоном и, понизив голос, добавила со смехом: – Если они не появятся на сочельник Рождеста, он будет разочарован. Откровенно говоря, это было бы просто ужасно. Но ему совсем не нравится, что они болтаются здесь сейчас, и то, что их пригласили, тоже не нравится. Когда их приглашают, они делаются нахальными. А это его чрезвычайно раздражает.
– Вы имеете в виду, что их пригласил господин Феликс? – осведомился Ройбен. – Так вот что это было… Феликс выл…
– Да, их пригласил господин Феликс, и объяснить вам, зачем он это сделал, его прерогатива, а вовсе не моя.
Она собрала испачканную рваную одежду и свернула в тугой узел. Скорее всего, она намеревалась выбросить это тряпье.
– Но позвольте мне, пока августейшие господа не решат, что и как объяснить вам и вашему юному товарищу Стюарту, заверить вас, что Лесные джентри не в состоянии причинить вам ни малейшего вреда. А вам не следует позволять им тревожить… будоражить вашу кровь, как случилось, вероятно, этой ночью.
– Понимаю, – ответил Ройбен. – Они застали меня совершенно врасплох. И, честно говоря, вывели меня из себя.
– Если вам захочется вывести из себя их самих – что, кстати, я не рекомендую вам делать ни при каких обстоятельствах, – просто назовите их «волшебным народцем», или «эльфами», или «гномами», или «троллями». Ничего по-настоящему плохого они вам сделать не смогут, зато вполне способны устроить кучу мелких неприятностей!
Громко, резко рассмеявшись, она повернулась к двери, но снова остановилась.
– Ваш плащ… Вы забыли его в лесу. Я позабочусь, чтобы он был вычищен как следует. А теперь ложитесь спать.
И она вышла, плотно закрыв за собой дверь и оставив Ройбена с множеством незаданных вопросов.

12

В доме стоял греющий душу гул, неизменно сопровождающий деловитое перемещение и общение множества людей.
Тибо и Стюарт наряжали огромную елку и заставили Ройбена помогать им. Тибо, одетый, как обычно, в костюм при галстуке, со своим морщинистым лицом и кустистыми бровями, походил на школьного учителя. Стюарт в обрезанных до середины икр джинсах и футболке сидел на верхней ступеньке скрипучей лестницы и напоминал мускулистого херувима.
Тибо включил записи старых английских рождественских хоралов в исполнении хора кембриджского колледжа Святого Иоанна, и в зале звучала чарующая и умиротворяющая музыка.
На ветках большого дерева уже разместили прихотливые светящиеся гирлянды, и теперь оставалось развесить бесчисленные золотые и серебряные яблоки, маленькие, почти невесомые украшения, красиво сверкавшие среди густых зеленых иголок. Тут и там висели на ниточках пряничные человечки и домики, распространявшие густой запах имбиря.
Стюарт, да и Ройбен, что греха таить, порывались съесть хотя бы по одному, но Тибо строго запретил даже думать об этом. Лиза собственноручно украсила каждую праздничную фигурку, и их могло не хватить для праздника. «Мальчики должны уметь себя вести», – сказал он.
С верхушки елки глядел элегантный Святой Николай с изможденным, но все же доброжелательным выражением фарфорового лица, облаченный в светло-зеленую бархатную мантию. И все ветви, от низу до самого верха, были припудрены какой-то синтетической золотой пыльцой. В целом же зрелище потрясало своим великолепием.
Стюарт, пребывавший в своем обычном безоблачном настроении, непрерывно улыбался, то и дело заливался смехом, отчего его веснушки сразу делались заметнее, и объяснял Ройбену, что тот может пригласить на рождественский праздник «всех на свете» – и монахинь из школы, где он учился, и всех друзей, и медсестер, с которыми познакомился в больнице.
Тибо вызвался помочь Ройбену с приглашениями тех, кто почему-то оказался забыт, но Ройбен уже исправил свое упущение – днем раньше Феликс постучал к нему в дверь и предложил свою помощь. Было сделано множество телефонных звонков. Редактор «Сан-Франциско обсервера» пообещала привезти всю редакцию. Собрались приехать и трое однокашников из колледжа, и родственники из Хиллсборо, уже летел из Рио-де-Жанейро брат Грейс, дядя Том, со своей красавицей женой Хелен – обоим не терпелось увидеть этот легендарный дом. Решила пуститься в странствие даже Джози, старшая сестра Фила, жившая в доме престарелых в Пасадене. Ройбен всегда любил тетю Джози. Джим сообщил, что возьмет с собой несколько человек из своего прихода, а также несколько волонтеров, регулярно помогавших ему готовить супы для благотворительных обедов.
Бурная деятельность кипела по всему дому. Нанятые официанты под командованием Лизы раскладывали на гигантском столе сотни серебряных столовых приборов, Гэлтон со своими людьми возились на заднем дворе, освобождая за домом прислуги место, куда в день праздника приедут грузовики-рефрижераторы. Кучка подростков, которыми командовали Жан-Пьер и, естественно, Лиза – Лиза отвечала за все, – украшали все двери и окна внутри дома свежими гирляндами.
В маленьком доме такое количество зелени показалось бы неуместным, но в этих просторных комнатах и залах было в самый раз. В подсвечники вставили толстые красные свечи, Фрэнк Вэндовер привез большую картонную коробку со старинными викторианскими деревянными игрушками, которые ближе к концу праздника предстояло положить под елку.
Все это Ройбену очень нравилось. Веселая суета не только отвлекала от забот, но и повышала настроение. Когда же мимо проходили Хедди или Жан-Пьер, он старался не рассматривать их и не пытаться отыскать на глаз признаки той природы, которая объединяла их с несгибаемой Лизой.
А снаружи непрерывно звучал нестройный хор пил и молотков.
Что касается Феликса, он покинул имение еще до полудня, чтобы слетать в Лос-Анджелес и решить там последние вопросы насчет артистов и других ряженых, которым предстоит работать на рождественском фестивале в Нидеке или здесь, в имении, на приеме по случаю завершения фестиваля. На обратном пути он должен был задержаться в Сан-Франциско и проверить, в каком состоянии собранные им взрослый хор и оркестр.
Маргон отправился встретить прилетающий из Австрии детский хор, который тоже должен был выступать во время приема. За это детям пообещали недельную экскурсию по Америке. Ну а после того, как их благополучно разместят в гостиницах на побережье, покончив с этими делами, он собирался заказать доставку горючего для жаровен, возле которых гости будут греться на улице, – во всяком случае так сказали Ройбену и Стюарту.
Фрэнк и Сергей – очень крупные и сильные люди – таскали из подвальных кладовых коробки с фарфоровой посудой, столовым серебром и другими необходимыми вещами. Фрэнк, как всегда, красовался в рубашке-поло и свежих тщательно отглаженных джинсах; каждое его движение, когда он что-то поднимал, нес, ставил или передавал кому-то, было осияно голливудским блеском. Сергей, настоящий гигант с непокорной шапкой белокурых волос, потел в мятой джинсовой рубашке. Судя по выражению лица, ему все это давно надоело, тем не менее он сохранял свою обычную доброжелательность.
Отряд профессиональных горничных инспектировал все дополнительные ванные и уборные в коридорах второго этажа, чтобы убедиться, что они идеально готовы к наплыву гостей. В воскресенье горничным предстояло дежурить возле этих помещений и направлять туда страждущих.
Каждые двадцать минут в двери звонили рассыльные; вокруг дома, терпеливо снося моросящий дождь, уже бродили несколько репортеров, наперебой фотографировавших статуи вертепа и кипучую деятельность по приготовлению к банкету.
Все происходившее в доме и вокруг него приятно будоражило и одновременно успокаивало нервы – тем более что и Феликс, и Маргон были недоступны для любых вопросов.
– Так будет всю неделю, – небрежно бросил Тибо, протягивая Ройбену несколько украшений, которые достал из коробки. – А началось еще вчера.
В конце концов они все же сделали перерыв и отправились для позднего ленча в оранжерею, единственное место, оставшееся не затронутым подготовкой к празднику – цветущие тропические растения ну никак не соответствовали духу Рождества.
Лиза подала тарелки со свежайшей вырезкой и большими цельными картофелинами, обильно сдобренными сливочным маслом и сметаной, поставила миски с дымящейся морковью и цукини и свежеиспеченный хлеб. Развернув салфетку, она ловко положила ее Стюарту на колени. С Ройбеном она, несомненно, проделала бы то же самое, если бы он предоставил ей такую возможность. Ройбену она налила кофе, положив в чашку две порции подсластителя, Тибо – вина, а Сергею – пива.
Ройбен ощущал в ней какую-то мягкость, которой не замечал прежде, но ее движения все же оставались странноватыми. Да еще совсем недавно он случайно увидел, как она, ни за что не держась, взлетела по пяти ступенькам стремянки, чтобы стереть какую-то соринку с оконного стекла.
Сейчас она развела небольшой огонь в белом франклиновском камине и стояла возле стола, без всяких просьб подливая обедавшим напитки. Сергей жадно набросился на еду. Он пользовался только ножом – отрезал большие куски мяса и пальцами засовывал их в рот. Картофель он тоже разломил руками. Тибо, напротив, ел чинно и аккуратно, как директор школы, подающий пример своим ученикам.
– И что, в то время, когда вы родились, все так ели? – обратился Стюарт к Сергею. Ему очень нравилось при любой возможности поддразнивать Сергея. Рядом с этим великаном рослый и мускулистый Стюарт казался маленьким. Взгляд его больших голубых глаз то и дело пробегал по телу Сергея, как будто юноша восторгался его видом.
– А-а, ты до смерти хочешь узнать, когда именно я появился на свет, верно, волчонок? – Сергей говорил глубоким басом, а в подобные моменты в его речи явственно слышался русский или какой-то еще славянский акцент. Он ткнул Стюарта в грудь, но тот успел напрячься и не покачнулся. Сергей взглянул на него, прищурив глаза с веселой снисходительной насмешкой.
– Поспорить могу – в 1952 году на ферме в Арралачах, – заявил Стюарт, – и пасли свиней, пока не сбежали, чтобы вступить в армию.
Сергей иронически хохотнул.
– Ну до чего же умный звереныш. А если я тебе скажу, что я тот самый великий святой Бонифаций, который поставил у язычников-германцев первую рождественскую елку?
– Вот еще! – фыркнул Стюарт. – Сами же знаете, что это всего лишь смешная сказочка. Вы еще скажите, что вы Джордж Вашингтон и на самом деле срубили отцовскую вишню.
Сергей снова рассмеялся.
– А что, если я святой Патрик и изгнал змей из Ирландии?
– Если вы жили в те времена, то, конечно, были тупоголовым гребцом на длинном корабле и грабили прибрежные поселения.
– Уже теплее, – сказал сквозь смех Сергей. – А если серьезно, я первым из Романовых стал править Россией. – Он театрально закатил глаза. – Тогда-то я выучился читать и писать и обрел вкус к высокой литературе. Но и до того я не один век пробыл в тех краях. Еще я был Петром Великим. Очень было весело, особенно строительство Санкт-Петербурга. А до всего этого я был святым Георгием и убил дракона.
Стюарт от этих насмешек завелся еще сильнее.
– Нет, Западная Вирджиния, никаких сомнений, – сказал он, – по крайней мере в этом воплощении. А перед этим вас привезли сюда в толпе смердов. А как по-вашему, Тибо? Когда Сергей родился?
Тибо покачал головой и аккуратно вытер рот салфеткой. Со своей сединой и изрезанным глубокими морщинами лицом он выглядел на несколько десятков лет старше Сергея, но это ничего не значило.
– Это случилось задолго до меня, молодой человек, – сказал он своим приятным баритоном. – Должен признаться, что я новичок в этой стае. Даже Фрэнк видел миры, о которых я не имею никакого представления. Но пытаться выведать правду у этого джентльмена – совершенно неблагодарное занятие. О своем происхождении любит говорить только Маргон, а все остальные посмеиваются над ним из-за этого. Сознаюсь, что и я тоже.
– Я вовсе не смеюсь над ним, – возразил Ройбен. – Напротив, я ловлю каждое его слово и мечтаю о том, чтобы каждый из вас когда-нибудь облагодетельствовал нас своим рассказом.
– Облагодетельствовал! – недовольно простонал Стюарт. – Для нас с тобой это окажется окончательной и бесповоротной утратой невинности. Но, вероятнее всего, мы просто помрем от скуки. Кроме того, у меня бывает страшная аллергическая реакция на вранье, так что я точно помру.
– Тибо, позвольте, я попробую угадать что-нибудь о вас, – предложил Ройбен. – Если вы не возражаете?
– Нисколько, – ответил Тибо.
– Вы жили в девятнадцатом веке и родились в Англии.
– Почти так, – с понимающей усмешкой подтвердил Тибо. – Но мое перерождение в морфенкиндера произошло не в Англии. В это время я путешествовал по Альпам. – Он умолк и застыл, как будто эти слова пробудили в нем какие-то давние и не слишком приятные воспоминания. Посидев так несколько секунд, он словно очнулся, взял чашку с кофе и отхлебнул из нее.
Сергей произнес какую-то длинную фразу, похожую на отрывок стихотворения, но точно сказать, так ли это, Ройбен не смог бы, поскольку он говорил по-латыни. Тибо же улыбнулся и кивнул.
– Ну вот, великий ученый, который ест руками, снова изволит шутки шутить, – сказал Стюарт. – Сергей, честное слово, я не смогу стать счастливым, пока не вырасту таким же большим, как вы.
– Вырастешь, – успокоил его Сергей. – Ты же у нас чудо-щенок, как любит говорить Фрэнк. Потерпи немного.
– Но почему вы не можете прямо и открыто говорить о том, где и когда родились, – спросил Стюарт, – как это сделал бы любой другой?
– Потому что об этом не говорят, – резко ответил Сергей. – А если об этом говорят прямо и открыто, это звучит смешно!
– Но у Маргона же хватило искренности именно так прямо и откровенно ответить на наш вопрос.
– Маргон пересказал вам старый миф, – сказал Тибо, – который выдает за правду, потому что вам требовался миф, вам нужно было узнать, откуда он взялся.
– Вы хотите сказать, что все это ложь? – удивился Стюарт.
– Ни в коем случае, – ответил Тибо. – Откуда мне знать, как все было на самом деле? Но учитель любит рассказывать. И его рассказы время от времени меняются. Мы не наделены беспорочной памятью. Истории живут своей собственной жизнью, особенно истории о жизни Маргона.
– О, нет, только не это! – воскликнул Стюарт, похоже, всерьез расстроенный этими словами; его голубые глаза сверкнули словно от гнева. – Маргон – единственное стабилизирующее начало в моем новом существовании.
– А нам необходимо стабилизирующее начало, – чуть слышно поддержал его Ройбен. – Особенно такое, которое рассказывает нам о том, как устроено это самое существование.
– Вы оба попали в исключительно надежные руки, – сказал Тибо. – Что же касается вашего ментора, то это была шутка.
– Но как насчет того, что он рассказывал нам о морфенкиндерах? – вскинулся Стюарт. – Это, надеюсь, правда, верно?
– Сколько можно спрашивать одно и то же? – вновь вступил в разговор Сергей. Его голос звучал гораздо глубже, чем у Тибо, скорее бас, чем баритон, и заметно грубее. – То, что он вам говорит, – правда, насколько ему известно. Чего еще можно хотеть? Правда ли, что я происхожу из того племени, которое он описывал? Я не знаю. И откуда мне знать? Морфенкиндеры есть везде, по всему миру. Но я скажу одно: я никогда не встречал среди них такого, кто не уважал бы Маргона Безбожника.
Это немного успокоило Стюарта.
– Маргон – легенда среди бессмертных, – продолжал Сергей. – Где угодно можно встретить таких бессмертных, для которых нет ничего лучше, чем полдня просидеть подле ног Маргона. Вы сами в этом убедитесь. Полагаю, довольно скоро. Но принимать все, что говорит Маргон, за аксиому все же не следует.
– У нас нет времени на все это, – с саркастической ноткой в голосе сказал Тибо. – У нас слишком много дел, реальных дел, всяких мелочей, от которых действительно зависит жизнь.
– Например, сложить несколько тысяч салфеток, – подхватил Стюарт, – почистить кофейные ложечки, повесить украшения и позвонить моей матери.
Тибо чуть слышно рассмеялся.
– И правда – чем был бы сейчас мир, не будь салфеток? Что делала бы без салфеток западная цивилизация? Мог бы Запад существовать и процветать без салфеток? И кем бы ты, Стюарт, был без твоей матери?
Сергей громко, раскатисто расхохотался.
– Ну, я-то точно знаю, что вполне могу прожить без салфеток, – сказал он и облизал пальцы. – Эволюция салфеток идет от полотна к бумаге, и мне отлично известно, что без бумаги Запад существовать не может. Вообще. А ты, Стюарт, еще слишком мал для того, чтобы существовать без матери. Мне твоя мать нравится.
Сергей отодвинул стул, одним глотком допил пиво и направился к двери, чтобы отыскать Фрэнка и «вытащить эти столы наружу, под дубы».
Тибо сказал, что им тоже пора взяться за дело, и первым направился к выходу. Но ни Ройбен, ни Стюарт ни встали с мест. Стюарт подмигнул Ройбену, а тот повернулся и бросил многозначительный взгляд на Лизу, которая стояла у него за спиной.
Тибо задержался было в дверях, но потом пожал плечами и пошел дальше, не дожидаясь своих молодых сотрапезников.
– Лиза, не могли бы вы оставить нас на несколько минут? – спросил Ройбен.
Неодобрительно усмехнувшись, но, не сказав ни единого слова, она вышла и плотно закрыла за собой дверь.
Стюарт с трудом дождался этого мгновения.
– Что за чертовщина тут происходит? Почему Маргон сердится? Они с Феликсом не разговаривают друг с другом. И с Лизой что за штучки? И, вообще, что творится?
– Даже и не знаю, с чего начать, – ответил Ройбен. – Если я до ночи не поговорю с Феликсом, то, наверно, сам сойду с ума. Но что ты имел в виду насчет Лизы? Что тебя удивило?
– Шутишь, что ли? Это ведь не женщина, это мужчина! Разве не заметил, как «она» ходит и движется?
– О, так вот в чем дело… – протянул Ройбен. – Ну, конечно…
– Меня это совершенно не волнует, – сказал Стюарт. – Кто я такой, чтобы ее осуждать? Хочет ходить в бальном платье – пусть ходит. Я гей, защитник прав человека. Хочет играть в Альберта Ноббса – почему бы и нет? Но и у нее, и у Хедди, и у Жана-Пьера есть и другие странности. Они не… – Он умолк, не договорив фразы.
– Что – не?
– Они голыми руками хватаются за горячие предметы, – сказал Стюарт, без всякой необходимости понизив голос до шепота. – Они обливаются кипятком, когда готовят кофе или чай. Представляешь, кипяток плещет им на пальцы, течет по рукам, а им хоть бы что. И все спокойно говорят обо всем на свете, даже если они стоят рядом. Маргон сказал, что мы со временем все поймем. А времени-то сколько на это потребуется? К тому же в доме происходит что-то еще. Даже не знаю, как об этом рассказать. Звуки какие-то, будто по дому шляются невидимки. Только не думай, что я спятил.
– Почему я должен так думать? – осведомился Ройбен.
Стюарт дурашливо расхохотался.
– И правда! – Он немного покраснел, отчего его веснушки снова стали заметнее, и покачал головой.
– Что же еще ты чувствуешь? – поинтересовался Ройбен.
– Я вовсе не о призраке Марчент, – словно оправдываясь, сказал Стюарт. – Слава богу, я ее не видел. Я знаю, что тебе она являлась, но я – не видел. Но говорю тебе, в доме по ночам происходит что-то еще. Вещи двигаются, шорохи какие-то. Маргон об этом знает, и просто в ярости. Он сказал, что во всем виноват Феликс, что Феликс суеверный безумец, что это должно быть связано с Марчент и что Феликс делает ужасную ошибку.
Стюарт откинулся в кресле, показывая всем своим видом, что ему больше нечего сказать. Внезапно он взглянул на Ройбена с таким же невинным выражением лица, какое было у него при их первой встрече, в ту ночь, когда несколько наемных негодяев убили его любовника, а Ройбен в схватке случайно укусил Стюарта и передал ему Хризму.
– Что ж, я знаю не так уж много, но охотно поделюсь с тобой, – сказал Ройбен, нисколько не сомневаясь в том, правильно ли он поступает.
Он не собирался обращаться со Стюартом так же, как старшие вели себя с ним самим: что-то утаивать, вести какие-то игры, отделываться неопределенными обещаниями, что, дескать, приедет босс и объяснит все, что ему следует знать. Он рассказал Стюарту все, подробно описав и визиты Марчент, и то, что Лиза видела ее призрак. Стюарт внимательно слушал, и его глаза раскрывались все шире и шире.
Потом Ройбен перешел к событиям минувшей ночи. Он рассказал о Лесных джентри, о том, насколько они были любезны с ним и как пытались помочь ему, когда он заблудился в темноте, как он с перепугу трансформировался. Рассказал о том, как Маргон в глубокой задумчивости сидел на темной кухне, рассказал о странных словах Лизы насчет обитателей леса. Напомнил о словах Сергея. А потом и о том, как разоткровенничалась перед ним Лиза.
– Помилуй бог, – воскликнул Стюарт, – я так и знал! Им все о нас известно, поэтому никто не дает себе труда что-то таить, когда они прислуживают за столом! Так, значит, получается, что они принадлежат к какому-то племени бессмертных, которые живут для того, чтобы служить другим бессмертным, так, что ли?
– Она сказала «Нестареющие», – поправил Ройбен. – Причем так, что было ясно – это слово пишется с заглавной буквы. Но меня ни она, ни ее помощники не слишком интересуют. Меня интересуют Лесные джентри.
– Они как-то связаны с призраком Марчент, – сказал Стюарт. – Я уверен.
– Ну, мне тоже так кажется, но какая именно между ними связь? Вот в чем вопрос. Какое отношение они имеют к Марчент? – Он снова вспомнил тот сон, в котором была Марчент, в котором Марчент бежала сквозь мрак, из которого тянулись к ней расплывчатые тени. Ему никак не удавалось сложить все воедино.
Стюарта же услышанное потрясло. Лицо у него перекосилось, словно он вот-вот заплачет; он буквально на глазах Ройбена превращался из юноши в маленького ребенка, как это уже как-то раз было с ним. Но их тет-а-тет неожиданно прервали.
В оранжерею вернулся Тибо.
– Джентльмены, вы мне нужны, – сказал он, взмахнув списками поручений для каждого из них. – К тому же снова звонила мать Стюарта и спрашивала, как ей одеться на банкет.
– Черт возьми, я же пятьдесят раз ей говорил! – возмутился Стюарт. – Пусть оденется как хочет. Никому до этого не будет никакого дела. Это же не пикник в Голливуде!
– Нет, молодой человек, так с женщинами не обращаются, – с мягкой укоризной сказал Тибо. – Нужно подойти к телефону, выслушать все, что она скажет, запомнить один из перечисленных цветов или фасонов, сказать ей, что это именно то, что нужно, да не поскупиться на подробности. Тогда она будет в полном восторге.
– Гениально! – воскликнул Стюарт. – Может быть, вы сами и поговорите с нею?
– Если хочешь, то поговорю, конечно, – ответил Тибо. – Знаешь, она ведь по сути своей маленькая девочка.
– Ну, еще бы! – хмыкнул Стюарт и со скептической усмешкой произнес сценическое имя матери: – Баффи Лонгстрит! Разве нормальный человек может прожить жизнь с именем Баффи?
В дверях появился Фрэнк.
– Вот что, чудо-щенята, – сказал он, – у нас дел невпроворот. Если вы уже закончили порхать вокруг елки, как лесные духи, то помогите мне с коробками.
Лишь под вечер Ройбену удалось застать Тибо в одиночестве, когда тот, накинув черный дождевик, направлялся к машине. Повсюду вокруг копошились рабочие.
– Как дела у Лауры? – спросил Ройбен. – Я вчера встречался с нею, но она мне ничего не сказала.
– Да, собственно, и говорить нечего, – ответил Тибо. – Не волнуйся. Я как раз собираюсь к ней. У нее медленно приживается Хризма. С женщинами так бывает иногда. Ройбен, для Хризмы не существует научного описания.
– Это я уже слышал, – буркнул Ройбен и тут же устыдился. – Нет научного описания ни для нас, ни для призраков, ни, полагаю, для духов леса…
– Знаешь ли, Ройбен, существует множество псевдонаук. Мы же не станем связываться с ними, верно? С Лаурой все в порядке. Мы все делаем правильно. Рождественский праздник получится на славу, и наш праздник Солцеворота пройдет куда веселее, чем обычно, потому что теперь с нами ты, и Стюарт, и еще прибавится Лаура. Но мне пора ехать. Я и так припозднился.

13

Среда, предутренний час.
Весь дом спал.
И Ройбен спал. Он лежал, раздетый донага, под толстым пуховым одеялом и пледом, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Прочь от меня, дом. Прочь от меня, страх, прочь от меня, мир.
Он видел сны.
Во сне они с Лаурой прогуливались по Мьюрскому лесу среди гигантских секвой. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны, упирался в темную лесную почву могучими яркими столпами, в которых плясали мириады пылинок. Они шли, так тесно прижавшись друг к дружке, что чуть ли не сливались воедино, он обнимал ее правой рукой, она его – левой, аромат ее волос мягко дурманил и кружил ему голову.
В стороне, среди деревьев, открылась поляна, где солнечные лучи дерзко согревали землю, направились туда и, не разжимая объятий, легли наземь. Во сне было совершенно не важно, ходят ли там люди, не увидит ли их кто-нибудь. Мьюрский лес принадлежал им одним. Они скинули одежды, которые сразу исчезли. Как же хорошо было Ройбену в волчьей шкуре, в свободной дивной наготе! Лаура лежала под ним, ее светящиеся глаза смотрели прямо в его глаза, волосы разметались по темной земле – о, эти прекрасные соломенные волосы! – и он опустил голову, чтобы поцеловать ее. Лаура… Ее поцелуи, страстные, но нежные, уступчивые, но вожделеющие, нельзя было сравнить с поцелуями ни одной другой женщины на свете. Он ощущал жар ее грудей, стиснутых его обнаженной грудью, влажность волос прижатого к нему лобка. Он приподнялся, чтобы войти в нее. Экстаз! Святая святых! Солнечный свет золотил воздух, играл на листьях папоротника, который окружал их в этом храме грандиозных секвой. Она немного подалась бедрами навстречу ему, но тут же его вес плотно припечатал ее к теплой ароматной земле, и Ройбен пустился в стремительную ритмичную скачку на ней. Он брал ее жадно, но нежно, сам отдаваясь ей всем своим существом, любил ее, целовал ее мягкие ароматные губы… «Люблю тебя, моя божественная Лаура…» Потом он, плотно зажмурившись, извергся в нее; волна наслаждения все нарастала и нарастала, пока не сделалась почти невыносимой, и он открыл глаза.
Марчент.
Она лежала под ним на кровати, не отрывая от его лица молящих глаз, ее губы дрожали, по лицу текли крупные слезы.
Он заорал.
Он соскочил с кровати и врезался всем телом в противоположную стену. И все орал, орал в ужасе.
Она села на постели, прикрывая простыней обнаженную грудь – его простыни, ее грудь, – и в полной панике уставилась на него. Ее рот открывался, но он не слышал ни звука. Она протянула к нему руки. Ее взлохмаченные волосы казались сырыми.
А он трясся в рыданиях.
Кто-то резко постучал в дверь и тут же распахнул ее.
Ройбен плакал, сидя на полу и прижавшись к стене. Кровать была пуста. В двери стоял Стюарт.
– Черт возьми, старина, что случилось?
Вверх по лестнице простучали быстрые шаги. За спиной Стюарта появился Жан-Пьер.
– О, Матерь Божья! – всхлипнул Ройбен, продолжая подвывать. – Господь всемогущий! – Он попытался встать, но ноги не послушались его, и он снова рухнул на пол, сильно ударившись головой о стену.
– Ройбен, прекрати! – воскликнул Стюарт. – Прекрати! Мы тут, с тобой. Все хорошо.
– Прошу вас, господин, – вмешался в разговор Жан-Пьер, накидывая Ройбену на плечи его халат,
Явилась Лиза в длинной белой ночной рубашке.
– Я схожу с ума! – заикаясь, преодолевая ком в горле, с трудом проговорил Ройбен. – Я схожу с ума. Марчент! – выкрикнул он в полный голос и закрыл лицо руками. – Все, что хочешь, все, что я могу, все, что хочешь! Прости, Марчент, прости, прости меня!
Он повернулся, уперся пальцами в стену, будто пытался пронзить ее насквозь, снова ударился головой и тут почувствовал прикосновение крепких рук.
– Спокойно, господин, спокойно, – сказала Лиза. – Жан-Пьер, перемени постель! А вы, Стюарт, помогите мне.
Но Ройбен скрючился у стены словно в судороге и зажмурился.
Потянулись долгие секунды.
В конце концов он открыл глаза, позволил поднять себя на ноги и запахнулся в халат, словно замерз. В его памяти всплывали обрывки сна: солнце, земляной аромат духов Лауры; лицо Марчент, ее слезы, губу, губы, ее губы – это были ее губы, не Лауры. Неповторимые поцелуи Марчент.
Он обнаружил, что сидит за столом. Как он тут оказался?
– Где Феликс? – спросил он. – Когда он вернется? Я должен повидаться с ним.
– Всего несколько часов, – мягко ответила Лиза. – Он приедет. Я позвоню ему. Я сама позабочусь об этом.
– Простите… – прошептал Ройбен и с потерянным видом откинулся на спинку кресла, глядя остановившимся взглядом на Жана-Пьера, который перестилал его постель. – Простите…
– Инкуб! – тоже шепотом проговорила Лиза.
– Не говорите этого слова! – возмутился Ройбен. – Не называйте ее этим дурным словом. Она не ведает, что творит! Уверяю вас, она ничего этого не понимает! Она не демон. Она призрак. Она заблудилась, она пытается выбраться, а я не могу ей помочь. Не называйте ее инкубом. Не употребляйте этой демонической лексики.
– Все в порядке, мэм, – сказал Стюарт. – Мы же здесь. Вы ведь ее не видите, правда?
– Сейчас ее здесь нет, – твердо сказала Лиза.
– Она здесь, – мягко поправил ее Ройбен. – Она всегда здесь. Я чувствовал ее присутствие прошлой ночью и знал, что она здесь. Ей не хватает сил, чтоб появиться. Она хочет этого. Она здесь. Она плачет.
– В любом случае вам нужно лечь и уснуть.
– Не хочу спать, – возразил Ройбен.
– Послушай, старина, я останусь с тобой, – предложил Стюарт. – Сейчас вернусь, только возьму одеяло и подушку. Я лягу прямо здесь, у камина.
– Ты правда останешься здесь? – спросил Ройбен.
– Жан-Пьер, принеси ему подушку и одеяло, – приказала Лиза. Она стояла за спиной Ройбена и массировала ему плечи. Пальцы у нее были твердыми, как железо, но ему это нравилось.
Не отпускай меня, думал он. Не отпуская меня. Подняв руку, он взял ее за ладонь, холодную твердую ладонь.
– А вы не останетесь со мною?
– Конечно, останусь, – ответила она. – Так, Стюарт, ложитесь здесь, у огня, и спите. А я сяду в кресло и прослежу, чтобы он мог спать спокойно.
Ройбен лег на спину в свежезастеленную постель. Он боялся, что если попытается заснуть, то повернется и увидит ее рядом с собою.
Но он устал, так устал…
Он медленно погружался в дремоту.
Было слышно, как негромко похрапывал уже уснувший Стюарт.
Когда же он посмотрел на Лизу, та сидела, собранная и совершенно неподвижная, и смотрела в окно. Распущенные волосы падали на плечи. Он никогда прежде не видел ее такой. Ворот накрахмаленной, отглаженной ночной рубашки был украшен блеклыми вышитыми цветочками. Сейчас Ройбен ясно видел, что перед ним мужчина, худой, тонкий в кости мужчина с ухоженной кожей и проницательными холодными серыми глазами. Он упорно глядел в окно и в своей неподвижности походил на статую.

14

Они собрались в столовой, месте для общих встреч, для историй, для принятия решений.
Помещение освещали только огонь камина и восковые свечи; один канделябр стоял на столе, а второй – на шкафчике-креденце из темного полированного дуба.
Фрэнк отправился «повидаться с другом» и должен был вернуться лишь к праздничному приему в воскресенье. Тибо еще вчера уехал к Лауре.
Так что за большим столом сидели необычно бледный Стюарт, напуганный, но втайне восторгавшийся всем происходящим, откровенно заинтересованный Сергей, грустный и озабоченный Феликс, которому явно не терпелось перейти к обсуждению, непривычно недовольный и раздраженный Маргон и Ройбен, еще не пришедший в себя после утреннего визита призрака. Все были одеты просто – в джинсах и разнообразных свитерах.
После ужина слуги убрали со стола, и теперь Лиза стояла у камина, скрестив руки на груди, в своем обычном черном платье, с камеей на шее. Подали кофе, расставили кофейники, молочники со сливками, имбирные пряники, яблоки, сливы и мягкий французский сыр.
Слабый запах воска, похожий на ладан, и, конечно, огонь, огонь дубовых дров, всегда умиротворяющий души, и смешивающиеся ароматы вина и кофе…
Все сидели на своих обычных местах. Феликс – спиной к огню, Ройбен – напротив него, Стюарт – рядом с Феликсом, а Маргон, как всегда, слева от Ройбена, во главе стола. Сергей сидел справа от Ройбена.
Окна сотрясались от порывов ветра. Прогноз погоды извещал, что к утру погода станет еще хуже. Однако к воскресенью, когда должен был состояться прием, обещали улучшение.
В дымовых трубах завывал ветер, капли колотили по стеклам словно град.
Гирлянды в лесу отключили. Но все остальное внешнее освещение осталось включенным. Рабочие покинули поместье, и можно было считать, что, по крайней мере в первом приближении, к празднику Рождества все готово. Гирлянды из омелы, падуба и еловых веток вились вокруг каминов, окон и дверей, нежный запах зелени заполнял помещения, но иногда вдруг исчезал, как будто все эти срезанные ветви вдруг одновременно задерживали дыхание.
Маргон звучно откашлялся.
– Я хотел бы высказаться первым. Я хочу рассказать все, что знаю об этом опрометчивом плане, и объяснить, почему я возражаю против него. Было бы хорошо, если бы к моему мнению по этому вопросу прислушались. – Длинные локоны обрамляли его лицо, и вся шевелюра была причесана аккуратнее, чем обычно, – вероятно, потому, что Стюарт настойчиво вызвался причесать своего наставника, – и сейчас Маргон походил на темнокожего средневекового принца. Это впечатление усугубляли бордовый свитер и драгоценные перстни на сухих темных пальцах.
– Нет уж, прошу, помолчи пока, – отозвался Феликс, вскинув руки в коротком умоляющем жесте. Его золотисто-смуглая кожа редко меняла оттенки, но сейчас Ройбен разглядел на его щеках румянец, а в остром взгляде карих глаз – гнев. Он казался заметно моложе того респектабельного джентльмена, в образе которого Ройбен привык его видеть.
Не дожидаясь ответа Маргона, Феликс взглянул на Ройбена и сказал:
– У меня была причина для того, чтобы пригласить Лесных джентри. – Он перевел взгляд на Стюарта, а потом снова на Ройбена. – Они всегда были нам друзьями. И пригласил я их потому, что они способны вступить в общение с Марчент, уговорить ее присоединиться к их обществу, успокоить ее душу и привести наконец ее к пониманию того, что с нею случилось.
Маргон картинно закатил глаза и откинулся в кресле, скрестив руки на груди и всем своим видом демонстрируя возмущение.
– Друзья! – Маргон буквально выплюнул это слово.
– Они могут это сделать, – как ни в чем не бывало продолжал Феликс, – и сделают, если я попрошу их об этом. Они примут ее в свою компанию, и, возможно, она решит с их позволения навсегда остаться с ними.
– Господи помилуй! – возмутился Маргон. – Такая судьба! И ты желаешь ее своей плоти и крови?
– Только не надо разговоров о плоти и крови! – взорвался Феликс. – Сам-то ты о них что-нибудь помнишь?!
– Дяденьки, не ссорьтесь! – взмолился потрясенный до глубины души Стюарт. Он тоже старательно причесал к предстоящему совету свои буйные кудри, возможно, даже немного подстриг их, отчего еще больше походил на веснушчатого шестилетку-переростка.
– Они живут в лесах с незапамятных времен, – сказал Феликс, снова взглянув на Ройбена. – Они населяли леса Нового Света еще до тех пор, когда сюда пришли Homo.
– Ничего подобного, – брезгливо возразил Маргон. – Они явились сюда по тем же самым причинам, что и мы сами.
– Они всегда жили в лесах, – сказал Феликс, не сводя взгляда с Ройбена. – В лесах Азии и Африки, лесах Европы, лесах Нового Света. У них существуют легенды о происхождении их расы и предания о прародине.
– Подчеркнем слово «легенды», – так же язвительно вставил Маргон. – Хотя лучше было бы назвать эти россказни их настоящим названием: нелепые сказки и бессмысленные суеверия – как у всех нас. У всех Нестареющих имеются свои легенды. Даже Нестареющие не могут жить без них, точно так же, как род человеческий, потому что Нестареющие происходят от людей.
– Мы не знаем этого наверняка, – подавив раздражение, ответил Феликс. – Нам известно, что некогда мы были людьми. И больше ничего. В конце концов, это совершенно не важно, тем более что речь идет о Лесных джентри. Нам известно, что они могут. Именно это и важно для нас.
– А разве не важно то, что Лесные джентри и солгут – недорого возьмут? – осведомился Маргон.
Было видно, что Феликс уже выходит из себя.
– Они здесь, они реальны, они смогут увидеть Марчент в этом доме, услышать ее, поговорить с нею и пригласить ее уйти вместе с ними.
– Уйти вместе с ними? Куда? – перешел в наступление Маргон. – Чтобы навеки остаться скитающимся по земле духом?
– Маргон, – вмешался Ройбен, – прошу вас, дайте Феликсу договорить. Пусть он объяснит, чего ожидает от Лесных джентри. Прошу вас! Я не в состоянии помочь духу Марчент. Просто не знаю, как и чем. – Он почувствовал, что его начинает трясти, но и не подумал остановиться. – Сегодня я бродил по дому. Бродил по окрестностям под дождем. Я говорил с Марчент. Говорил, говорил, говорил… И понимал, что она меня не слышит. Но каждый раз, когда я вижу ее, она выглядит все несчастнее и несчастнее!
– Послушайте, это же чистая правда, – вмешался Стюарт. – Маргон, вы же знаете, что я готов целовать землю, по которой вы ходите. И совершенно не желаю вас раздражать. Мне дурно становится, когда вы на меня сердитесь. Сами же отлично знаете. – Его голос дрожал и срывался. – Но прошу вас… Вы должны понимать, что приходится терпеть Ройбену. Вы не видели этого прошлой ночью, а я видел.
Маргон открыл было рот, чтобы перебить его, но Стюарт махнул рукой.
– И неплохо было бы, чтоб вы, дяденьки, начали хоть немного доверять нам! Мы вам доверяем, а вы нам нет. Почему вы не рассказываете нам о том, что тут происходит? – Он оглянулся на Лизу, которая ответила ему равнодушным взглядом.
Маргон вскинул было руки, но тут же снова сложил их на груди и, оторвав взгляд от огня, сердито взглянул на Стюарта, а потом на Феликса.
– Ладно, – буркнул он и ткнул рукой в сторону Феликса. – Давай, объясняй!
– Лесные джентри – очень древние существа, – начал Феликс. Он, похоже, пытался вернуться к своему обычному состоянию души. – Вы оба не раз слышали о них. Слышали в волшебных сказках, которые вам читали, когда вы были маленькими. Но люди в волшебных сказках одомашнили их, лишили их части своеобразия. Забудьте о волшебных сказках и порхающих эльфах.
– А-а, значит, они такие, как у Толкина…
– Это тебе не Толкин! – вдруг взорвался Маргон. – Это действительность. Никогда больше, Стюарт, не упоминай при мне Толкина! Не упоминай никого из ваших знаменитых и почитаемых сказочников! Ни Толкина, ни Джорджа Мартина, ни Клайва Льюиса, понял? Они чрезвычайно талантливы, изобретательны, может быть, даже богоравны в управлении своими вымышленными мирами, но мы-то живем в реальности!
Феликс поднял руки, призывая к тишине.
– Знаете, я ведь видел их, – скромно сказал Ройбен. – Они показались мне мужчинами, женщинами и детьми.
– Такие они и есть, – ответил Феликс. – У них имеется то, что мы называем тонкими телами. Они могут преодолевать любые барьеры, любые стены и мгновенно перемещаться на любые расстояния. Они способны также принимать видимые формы, столь же материальные, как и наши, и когда они пребывают в материальных формах, то едят, пьют и занимаются любовью точно так же, как и мы.
– Ничего подобного, – перебил его Маргон. – Они притворяются, будто делают все это!
– Они искренне верят в то, что действительно делают это, – ответил Феликс. – И они способны совершенно явственно являться кому угодно! – Он сделал паузу, отпил кофе, вытер губы салфеткой и продолжил: – Они, определенно, личности, у них есть и родословные, и история. Но самое главное – они способны любить . – Он сделал выразительное ударение на последнем слове. – Любить. И они действительно любят. – Он посмотрел на Ройбена, и тот увидел на его глазах слезы. – Потому-то я и пригласил их.
– Но ведь они все равно должны появиться, разве не так? – громко спросил Сергей, широко взмахнув обеими руками и пристально взглянул на Маргона. – Разве они не будут здесь в ночь солнцеворота? Они же всегда здесь. Когда мы зажигаем костер, когда наши музыканты играют на барабанах и флейтах, когда мы танцуем, они приходят! Они играют для нас и танцуют с нами.
– Да, они приходят и могут уйти так же мгновенно, как появляются, – сказал Феликс. – Но я пригласил их прийти раньше и остаться здесь, чтобы иметь возможность уговорить их помочь нам.
– Прекрасно, – сказал Сергей. – В таком случае в чем же беда? Ты боишься, что рабочие могут понять, кто они такие? Не поймут. О них знаем только мы, а мы знаем только то, что они позволяют нам узнать.
– Да, именно – когда они позволяют  нам узнать, – уточнил Маргон. – Они постоянно шляются по дому. Думаю, они и сейчас находятся в этой комнате! – воскликнул он, все сильнее распаляясь. – Они слушают, о чем мы говорим. Думаешь, они покорно уйдут, стоит тебе щелкнуть пальцами? Так вот, ничего подобного! Они уйдут, когда сами сочтут нужным. А если они захотят повеселиться, мы все с ума сойдем. Ройбен, тебе кажется, что нет бремени тяжелее, чем неупокоенный дух? Подожди, пока они не возьмутся за свои штучки!
– Я думаю, что они действительно здесь, – негромко сказал Стюарт. – Да-да, Феликс, я почти уверен. Они ведь могут передвигать предметы, даже оставаясь невидимыми, да? Ну, что-нибудь легкое, например, шевелить занавески. Или задувать свечи, там, раздувать пламя в камине?..
– Да, все это они могут, – не без яда в голосе ответил Феликс, – но, как правило, если их обидели, или оскорбили, или подглядывали за ними, или мешали им. Я не собираюсь никоим образом оскорблять их, а, напротив, приветствовать их, этой ночью приветствовать их в этом доме. Да, они могут поозорничать, но если они смогут забрать в свой круг страдающий призрак моей племянницы, это будет лишь ничтожной ценой за такое великое дело. – При последних словах по его щекам потекли слезы, которые он даже не пытался скрыть.
При виде этого Ройбен тоже прослезился, но первым делом достал носовой платок и положил его на стол. Незаметным, как он надеялся, жестом он указал на платок Феликсу, но тот покачал головой и достал собственный.
Феликс вытер нос и продолжил:
– Я хочу пригласить их официально. Вы знаете, что это значит для них. Им нравится, когда для них выставляют еду, – такое приглашение они считают подобающим.
– Все готово, – негромко сказала все так же стоявшая около камина Лиза. – Я поставила для них в кухне сметану и сдобные кексы, как они любят.
– Это свора лживых привидений, – сквозь зубы проговорил Маргон, переводя взгляд со Стюарта на Феликса и обратно. – Такими они всегда были и остаются. Они – духи мертвых, но сами не знают этого. Они сотворили для себя мифологию, восходящую к незапамятным временам, громоздят ложь на ложь, и чем сильнее они делаются, тем больше ее становится. Они не что иное, как лживые привидения, могучие привидения, эволюционирующие и набирающие силу с тех самых пор, как на земле заяснились интеллект и запечатленная память.
– Ничего не понимаю, – признался Стюарт.
– Стюарт, на этой планете все постоянно находится в процессе эволюции, – сказал Маргон. – И призраки не исключение. Посуди сам: люди умирают ежеминутно, и их души либо возносятся, либо вязнут здесь, прикованные к земле, и годы и годы земного времени скитаются в сотворенной своими же силами бесплодной пустыне. Но коллективно, как виды в целом, все обитатели этого мира, по какой-либо причине сделавшиеся бесплотной нежитью, проходят эволюцию. Среди скитающихся духов есть свои Нестареющие, есть своя аристократия, теперь у них появились свои мифы, своя, так сказать, религия и свои суеверия. И, что самое главное, у них имеются выдающиеся, уникальные особи, которые постепенно все лучше и лучше овладевают умением воплощать свои эфирные тела и при помощи внутреннего усилия манипулировать материальными предметами таким образом, о каком те призраки, которые существовали на планете в глубокой древности, даже и помыслить не могли.
– Вы хотите сказать, что они научились быть привидениями? – спросил Ройбен.
– Они узнали, как перестать быть простыми привидениями и развиться до состояния высокоорганизованных бестелесных личностей, – ответил Маргон. – И, в конце концов, это самое главное, – они научились делаться видимыми.
– Но как они это делают? – поинтересовался Стюарт.
– Силой мысли, энергией, сосредоточением воли, – ответил Маргон. – Они вводят в свои тонкие тела, в эфирные сгустки, материальные частицы. А самые могущественные из этих призраков, их, если хотите, аристократы, способны достигать столь видимого, столь плотного состояния, что ни один человек, глядя на них, прикасаясь к ним, занимаясь с ними любовью, даже не подумает, что имеет дело с призраком.
– Господи, да ведь они, наверно, могут находиться рядом с нами! – воскликнул Стюарт.
– Они действительно находятся рядом с нами, – сказал Маргон. – Я то и дело вижу их. Но говорю о другом, я пытаюсь объяснить вам, что Лесные джентри – это всего лишь одно из племен этих древних эволюционирующих призраков, и, несомненно, они относятся к числу самых коварных, самых искушенных и самых опасных из всех.
– Но зачем им понадобилось сочинять о себе всякие сказки? – спросил Стюарт.
– Они вовсе не считают легенды о своем происхождении сказками, – вмешался Феликс. – Ничего подобного! И предполагать, что их верования всего лишь собрание сказок, значит нанести им серьезное оскорбление.
Маргон негромко усмехнулся. На лице его при этом было столь добродушное выражение, что вряд ли можно было бы подумать, что этот звук выражает неодобрение. К тому же он был очень короток.
– Ни под солнцем, – сказал он, – ни под луной нет ни одного разумного существа, которое не имело бы каких-то верований относительно своей самости, своего предназначения, причин своих страданий, своей участи.
– Вы, значит, хотите сказать, что Марчент – новый призрак, – сказал Ройбен, – призрак-младенец, призрак, не овладевший умением появляться и исчезать…
– Совершенно верно, – ответил Маргон. – Она растеряна, пытается что-то сделать, и все, что у нее получается, имеет основанием силу ее чувства – ее страстное желание наладить общение с тобой, Ройбен. Есть и вторая причина: своими достижениями она в немалой степени обязана твоей способности видеть ее эфирную сущность.
– Кельтская кровь? – поинтересовался Ройбен.
– Да, хотя в мире имеется немало людей, имеющих другие корни, но так же способных видеть духов. Кельтская кровь – важная, но всего лишь одна из составляющих. Я вижу духов. В начале жизни не видел, но с некоторого момента у меня появилась такая способность. И теперь я, случается, вижу их еще до того, как они начинают воплощаться, чтобы вступить в общение.
– Давайте все же вернемся к делу, – вмешался Феликс. – Мы не знаем, что на самом деле происходит, когда человек умирает. Нам известно, что часть душ или духов отторгаются телом или освобождаются от тела, куда-то уходят, и никто о них ничего больше не слышит. Известно, что некоторые становятся призраками. Известно, что некоторые из них пребывают в полнейшем непонимании окружающего и зачастую не способны видеть не только нас, но и друг друга. Но Лесные джентри видят всех призраков, всех духов, все души и, более того, способны общаться с ними.
– В таком случае пусть приходят, – сказал Ройбен. – Они должны помочь ей.
– Да неужели? – саркастически усмехнулся Маргон. – А что, если где-то там существует Творец вселенной, который и распоряжается жизнью и смертью? Что, если Он не желает, чтобы эта бесплотная нежить болталась тут, набиралась могущества, устанавливала связи с себе подобными, дабы поставить свое персональное существование превыше великого порядка вещей?
– Ты, конечно, имел в виду нас, не так ли? – ответил Феликс. В его голосе угадывалось напряжение, но внешне он был спокоен. – Ты только что довольно точно описал нас. Но кто может утверждать, что в порядке вещей, установленном Творцом вселенной, эта, как ты выразился, бесплотная нежить не наделена каким-то божественным предназначением?
– О, ну, конечно, конечно… – устало произнес Маргон.
– Но кем же считают себя сами Лесные джентри? – поинтересовался Стюарт.
– Я давно уже не спрашивал их об этом, – сознался Маргон.
– В некоторых частях света они утверждают, что происходят от падших ангелов, – сказал Феликс. – В других – что их прародителем был Адам еще до появления Евы. Интересно, кстати, что у этого народа по всему миру есть бесчисленное множество подобных преданий, но во всех имеется один общий мотив: они не потомки людей, а совсем иная раса.
– Об этом писал еще Парацельс, – вставил Ройбен.
– Писал, – кивнул Феликс, с грустной улыбкой взглянув на Ройбена. – Ты совершенно прав.
– Но, как бы ни было на самом деле, они способны принять к себе Марчент.
– Да, – снова вмешался Маргон. – Они постоянно так поступают – если какой-то дух недавно умершего человека вызывает у них интерес, кажется им необычным и сильным, они приглашают его в свое общество.
– При обычных обстоятельствах им, для того чтобы обнаружить устойчивого блуждающего духа, требуется несколько веков, – сказал Феликс. – Но сейчас они пришли по моему приглашению, и я попрошу их отыскать и приютить Марчент.
– Похоже, я видел их во сне, – сказал Ройбен. – Однажды мне приснилось, что Марчент бежит по темному лесу, а вокруг другие духи, которые пытаются подойти к ней, как-то успокоить ее. Думаю, именно так и было на самом деле.
– Что ж, раз я не могу этому воспрепятствовать, то придется согласиться, – устало сказал Маргон.
Феликс поднялся.
– И куда же ты собрался? – спросил Маргон. – Они здесь. Можешь просто попросить их явиться.
– Но разве пристойно приглашать Лесных джентри в дом Ройбена, развалясь в кресле?
Он сложил ладони перед грудью, словно молился.
– Элтрам, добро пожаловать в дом Ройбена, – ровным голосом произнес он. – Элтрам, приглашаю вас в дом нового хозяина этого леса.

15

Что-то в атмосфере помещения изменилось, потянул легкий ветерок, заставивший задрожать огоньки свечей. Лиза еще прямее вытянулась возле стены и, не отрываясь, смотрела на дальний конец стола. Сергей откинулся в кресле и вздохнул; на его губах играла улыбка, как будто все происходившее изрядно забавляло его.
Ройбен, а за ним и Стюарт взглянули туда же, куда смотрела Лиза.
Там, в тени, вырисовывался какой-то неясный пока что образ. Казалось, будто сгущалась сама темнота. Язычки пламени вновь неподвижно повисли над фитилями. А в торце стола начала постепенно проявляться человеческая фигура – сначала как не очень четко оформленный силуэт, затем обрела цвет и в конце концов сделалась объемной и вполне живой.
Это был крупный, немного выше Ройбена, сухопарый мужчина с крупной головой, покрытой шапкой блестящих черных волос. Костяк тела казался чрезмерно массивным, зато лица – рельефным и привлекательно симметричными. На фоне темной, цвета жженого сахара, кожи выделялись крупные миндалевидные и, как ни странно, зеленые глаза. Эти глаза светились на темнокожем лице, придавая их обладателю несколько маниакальное выражение, которое усугублялось густыми прямыми бровями и чуть заметной улыбкой на полных чувственных губах. Волнистая шевелюра над высоким гладким лбом была настолько густа, что длинные локоны, обрамлявшие лицо, лежали на плечах. Мужчина был одет в рубашку и брюки из светло-бежевой замши, схваченных очень широким темным кожаным ремнем с пряжкой в виде человеческого лица.
Очень большие кисти рук.
Ройбен не сумел мысленно соотнести его с какой-либо известной ему человеческой расой. Он мог бы, пожалуй, происходить из Индии. Но сказать с уверенностью было невозможно.
Он задумчиво посмотрел на Ройбена и наклонил голову в весьма условном поклоне. Затем обвел взглядом остальных. Картинно просветлев лицом, он остановился на Феликсе и, обойдя стол за спиной Стюарта, направился к нему.
– Феликс, старый друг, – сказал он по-английски без малейшего акцента, ровным молодым голосом. – Как я рад вас видеть, как я рад тому, что вы вернулись в леса Нидека!
Они обнялись.
Его тело казалось столь же реальным и плотным, как и у Феликса. Ройбену пришло в голову, что в этой фигуре нет ровным счетом ничего, что внушало бы хоть легкий страх или тревогу. Более того, эта фантастическая материализация показалась ему природным явлением – просто появлением на виду чего-то материального, что уже находилось здесь. Материального, подчиняющегося закону всемирного тяготения и дышащего точно так же, как и все остальные, присутствовавшие в столовой.
Потом взгляд пришельца вернулся к Ройбену. Тот быстро встал и протянул руку.
– Рад приветствовать вас, молодой хозяин здешних лесов, – непринужденно произнес Элтрам. – Вы любите лес точно так же, как его любим мы.
– Да, я люблю его, – согласился Ройбен. Его била дрожь, но он старался скрыть это. Рука, пожавшая его ладонь, оказалась теплой и крепкой. – Прошу прощения, – пробормотал он. – Все это очень впечатляет. – От фигуры исходил лесной запах, запах листьев, запах живой природы, к которому, впрочем, примешивался – и весьма ощутимо – запах пыли. «Но ведь пыль выделяет чистый запах, не так ли?» – подумал Ройбен.
– Понимаю вас. Приглашение в ваш дом и для меня оказалось очень волнующим событием, – с улыбкой сказал Элтрам. – Мои соплеменники не раз и не два наблюдали, как вы с вашей леди прогуливались по здешним лесам. Никто из живущих в этих местах людей не питает к лесу такой любви, как вы и ваша дорогая леди.
– Ей было бы очень приятно услышать ваши слова, – отозвался Ройбен. – Очень жаль, что ее сейчас здесь нет и она лишена возможности встретиться с вами.
– Но мы с нею уже встречались. Хотя она и не знает об этом. Она знакома со мною всю жизнь, а я хорошо знаю ее – еще с тех пор, когда она маленькой девочкой гуляла с отцом по Мьюрскому лесу. Лесные джентри всегда замечают людей, которые в лесу чувствуют себя как дома. И никогда не забывают тех, кто любит лес и заботится о нем.
– При первой же возможности передам ей ваши слова, – сказал Ройбен.
Маргон негромко, но очень ядовито хмыкнул.
Пришелец из леса повернулся к нему. Сказать, что этот короткий звук обескуражил его, было бы явным преуменьшением. Он сразу как-то сжался и притих. Больше того, вся его фигура на мгновение побледнела, лоснящаяся гладкая кожа сделалась болезненно неровной. Впрочем, все эти перемены продолжались считаные мгновения. Элтрам тут же восстановил свой прежний облик; лишь бегающий взгляд прищуренных глаз позволял догадаться, что ему приходится защищаться от невидимых ударов. Маргон же встал и вышел из комнаты.
Это до глубины души потрясло Стюарта. Он с растерянным видом посмотрел вслед Маргону и начал было вставать, но тут Феликс положил ему руку на плечо и негромко, но внушительно произнес:
– Останься с нами, – после чего вновь повернулся к гостю.
– Прошу вас, Элтрам, присаживайтесь, – сказал он и указал на кресло, которое только что покинул Маргон. Выбор места вполне можно было счесть логичным, однако жест показался, мягко говоря, несколько вызывающим.
– Стюарт, это наш добрый друг Элтрам из народа Лесных джентри. Я не сомневаюсь, что ты согласишься вместе со мною приветствовать его в этом доме.
– Конечно! – вспыхнув, ответил Стюарт.
Элтрам уселся на предложенное место и поздоровался с Сергеем, которого тоже назвал старым другом.
Сергей рассмеялся и кивнул.
– Прекрасно выглядите, дорогой друг, – сказал он, – просто замечательно. При каждой встрече с вами я всегда возвращаюсь мыслями в самые благословенные – и самые бурные – времена!
Судя по тому, что глаза Элтрама полыхнули изумительным ярким светом, он разделял это чувство. Впрочем, он снова перевел взгляд на Ройбена.
– Ройбен, позвольте заверить вас, что в лесу мы вовсе не намеревались причинить вам какую-то обиду. Напротив, мы хотели помочь вам, когда вы заблудились в темноте. Но мы не ожидали, что вы так быстро почувствуете наше присутствие. И у нас ничего не получилось. – Тембр его голоса звучал примерно так же, как у Ройбена и Стюарта.
– О, прошу вас, не переживайте, – поспешно сказал Ройбен. – Я знал, что вы хотели мне помочь. Я сразу это понял. Но не знал, кто вы такие.
– Да, – согласился Элтрам, – видите ли, обычно, когда мы помогаем заблудившимся в лесу, люди не слишком быстро соображают, что с ними происходит. Мы заслуженно можем гордиться своей деликатностью. Но вы, Ройбен, человек особо одаренный, а мы не смогли вовремя оценить степень вашей одаренности. Потому и вышло недоразумение.
Несомненно, самой поразительной деталью облика этого человека были зеленые глаза на темнокожем лице; но даже будь они поменьше, все равно они остались бы столь же поразительными. Было просто невозможно поверить, что эти огромные, с огромными зрачками, глаза – всего лишь иллюзия. Но, с другой стороны, разве это всего лишь иллюзия?
«И что, все это лишь частицы, – думал Ройбен, – собранные в эфирное тело? И что все это может быть рассеяно?» Сейчас это казалось невозможным. Никакое откровение о природе сущего не могло вызвать большего потрясения, чем осознание того, что нечто столь вещественное и полное жизни, как этот человек, способно взять и бесследно рассеяться.
Феликс снова опустился в кресло, а Лиза поставила перед Элтрамом большую чашку, которую наполнила из запотевшего серебряного кувшинчика – скорее всего, молоком.
Элтрам взглянул на Лизу с явно озорной усмешкой, но тут же поблагодарил ее. На молоко же он смотрел вполне благосклонно, даже с откровенным удовольствием. Он поднес чашку к губам, пить по-настоящему не стал.
– Что ж, Элтрам, – сказал Феликс, – вы знаете, почему я пригласил вас…
– Знаю, – перебил его Элтрам. – Да, она здесь, совершенно определенно здесь. Она скитается здесь и нисколько не хочет куда-либо уходить. Правда, она не может ни видеть, ни слышать нас, но это еще впереди.
– Почему она не знает покоя? – спросил Ройбен.
– Она в глубоком горе и растерянности, – пояснил Элтрам. Его лицо своей величиной слегка сбивало Ройбена с толку; возможно, потому, что они сидели так близко друг от друга. К тому же Элтрам был даже немного выше ростом, чем Сергей – самый рослый из Почтенных джентльменов. – Она знает, что ее жизнь закончилась, о, да, это ей известно. Но она никак не может понять, что же ее убило. Она знает о смерти своих братьев. А вот того, что именно они прикончили ее, она понять не может. Вот она и ищет ответы на свои вопросы, а когда видит врата, ведущие на небеса, в страхе бежит от них.
– Но почему, почему эти врата внушают ей такой страх? – продолжал допытываться Ройбен.
– Потому что она не верит в жизнь после смерти. Не верит в невидимое.
Его речь звучала как-то… современнее, что ли, чем разговоры Почтенных джентльменов, а доброжелательные интонации вызывали симпатию к нему.
– Ройбен, понимаете ли, недавно умерший человек видит врата в небеса как яркий белый свет. Иногда в этом свете он может разглядеть своих предков или умерших родителей. Иногда – только свет. Возможно, нам довольно часто случается видеть то же самое, что видят они, но утверждать это наверняка я не возьмусь. Этот свет уже не представляется ей выходом и не манит ее к себе. Но совершенно ясно, что она не знает, почему продолжает существовать в собственном образе, существовать как Марчент – ведь она была твердо убеждена в том, что смерть окажется бесповоротным концом для всего, что она собою представляла.
– Что она пытается сказать мне? – спросил Ройбен. – Чего она от меня хочет?
– Она так держится за вас, потому что может вас видеть, – ответил Элтрам, – и прежде всего стремится к тому, чтобы вы знали о ее присутствии. Она хочет спросить вас, что и почему случилось с нею и что случилось с вами. Она знает, что вы, Ройбен, уже не человек. Она способна видеть это, чувствовать это. Не исключено, что она видела, как вы преображались в звериное состояние. В этом, кстати, я почти уверен. Это пугает ее, пугает до ужаса. Так что она не просто призрак, а призрак, которым владеют ужас и горе.
– С этим необходимо покончить, – завил Ройбен. Его снова затрясло; он ненавидел это состояние. – Нельзя допустить, чтобы она и дальше страдала. Они не заслужила такой участи.
– Вы совершенно правы, – сказал Элтрам. – Но не забывайте, что в этом мире – в вашем мире, в нашем мире, в том мире, где сосуществуем мы с вами, – далеко не всегда страдать приходится именно тем, кто этого заслуживает.
– Но вы поможете ей, – утвердительно сказал Ройбен.
– Поможем. Мы держимся поблизости от нее, стараемся окружать ее, когда она дремлет, когда она расслаблена и не проявляет настороженности. Мы пытаемся пробудить ее дух, подтолкнуть ее к тому уровню концентрации, на котором она способна собрать воедино свое эфирное тело и вернуться к обучению.
– К какому еще обучению? – удивился Ройбен.
– Духи обучаются в состоянии концентрации. Оно, в свою очередь, подразумевает концентрацию эфирного тела и мысленную сосредоточенность. Когда умершие впервые переходят грань между мирами, те из них, которые почему-то остаются привязанными к вещному миру, сталкиваются с сильнейшим искушением рассеяться, распылиться, избавиться от связей, уподобиться воздуху и погрузиться в сонную дремоту. Дух может на веки вечные остаться в таком состоянии; тогда его сознание не воспринимает ничего, кроме грез, если, конечно, можно вообще говорить в этом случае о наличии сознания.
– О, я именно так и думал… – начал было Стюарт, но тут же откинулся на спинку кресла и виновато развел руками.
– Вы учились этому, – с готовностью ответил Элтрам на незаконченную реплику. – И вы, и Ройбен осваивали это на своих компьютерах, в Интернете, вы прочли о духах и призраках все, что попадалось вам под руку.
– Да, – кивнул Стюарт, – кучу сумбурных теорий.
– Я не слишком углублялся в это, – признался Ройбен. – Вместо того чтобы учиться, слишком зацикливался на себе, на своих собственных переживаниях.
– Но в большинстве этих сумбурных теорий имеется здравое зерно, – продолжал Элтрам.
– Получается, что когда дремлющий дух сосредоточивается, концентрируется, он начинает по-настоящему мыслить, – заметил Стюарт.
– Да, – подтвердил Элтрам. – Он думает, он вспоминает, а ведь память – основа обучения и моральной опоры духа. Постепенно дух набирает силы и сильнее становятся его чувства – он восстанавливает способность видеть, как когда-то, хоть и не в совершенстве, вещный мир. Он снова обретает возможность слышать физические звуки, даже обонять и осязать.
– И все это проявляется по мере того, как он делается сильнее, – подхватил Ройбен. – М-м-м… Если дух представляет себе свою энергию в виде прежнего собственного тела, то оно, обретя форму, может случайно или намеренно попасть кому-то на глаза. И, конечно, вероятно, что этим кем-то окажется человек с особыми способностями.
– Понятно, – поддакнул Стюарт.
– Но примите, пожалуйста, во внимание, что дух Марчент ничего этого не знает, – она реагирует лишь в тех случаях, когда видит или ощущает присутствие Ройбена. И отзывается, только если Ройбен сам реагирует на ее появление. То, что она делает, можно назвать неосознанным или не до конца осознанным актом сосредоточения, или концентрации, или, если хотите, собирания самой себя. Именно так и происходит обучение призраков.
– Будет ли она продолжать обучаться, если предоставить ее самой себе? – спросил Феликс.
– Вовсе не обязательно. Она может остаться в таком состоянии на долгие годы.
– Это ужасно! – воскликнул Ройбен.
– Это ужасно, – одновременно с ним произнес Феликс.
– Доверьтесь нам, дружище, – сказал Элтрам. – Мы не бросим ее. Она как-никак кровно связана с вами, а вы не один десяток лет были владельцем этих великих лесов. Всякий раз, когда она видит нас, или когда пытается укрыться от нас и вернуться в полубессознательное дремотное состояние, или когда позволяет себе обратить на нас внимание, мы получаем возможность передать ей куда больше знания, чем я сейчас способен объяснить словами.
– Но, если я не ошибаюсь, она может годами игнорировать вас, – заметил Феликс.
Элтрам сочувственно улыбнулся. Протянул левую руку, а затем, чуть помедлив, повернулся всем телом и нарыл правую руку Феликса обеими ладонями.
– Такого не будет. Уж я-то не позволю ей игнорировать меня. Вы же знаете, каким назойливым я способен быть.
– Вы говорите, – вновь вмешался Ройбен, – что она отворачивается от белого света, от врат, как вы их называете, потому что не верит в посмертную жизнь?
– Существует немало причин, мешающих духам видеть или опознавать врата, – сказал Элтрам. – И в этом случае, я уверен, дело в одной из них. Но тут добавляется и еще одна важная причина ее страха перед посмертием – то, что она может ожидать там встречи с другими духами, прежде всего с духами своих родителей, которых она на исходе их жизни по-настоящему возненавидела.
– Но почему? – удивился Ройбен.
– Потому что она знала, что именно они предали врагам Феликса, – ответил Элтрам. – Точно знала.
– И вы можете все это установить, всего лишь побывав там же, где был ее дух?! – восхитился Стюарт.
– Мы очень давно обитаем здесь. И, естественно, она росла на наших глазах. Мы были свидетелями многих важных моментов ее жизни. Можно сказать, что мы всегда знали ее, потому что были знакомы с Феликсом, знали дом Феликса, родных Феликса, так что знаем почти все из того, что случалось здесь с Марчент.
Феликс сокрушенно закрыл лицо руками.
– Не бойтесь, – сказал Элтрам. – Мы пришли для того, чтобы исполнить ваши пожелания.
– А что с духами ее братьев? – спросил Ройбен. – Тех людей, которые жестоко убили ее?
– Они покинули землю, – ответил Элтрам.
– Увидели врата и прошли через них?
– Этого я не знаю.
– А дух Маррока?
– Его здесь нет, – сказал Элтрам, немного помолчав. – Но духи морфенкиндеров почти никогда не обретают блуждающей сущности.
– Почему?
Элтрам улыбнулся, как будто вопрос оказался совершенно неожиданным для него и удивительно наивным.
– Им известно слишком много о жизни и смерти. Блуждающими духами могут стать те, кто плохо осведомлен о жизни и смерти и не готов к последнему переходу.
– Скажите, вы помогаете другим духам… тем из них, кто заблудился? – спросил Стюарт.
– Помогаем. Наше общество устроено так же, как и многие другие сообщества народов, населяющих землю. Мы встречаемся, знакомимся, познаем, приглашаем, учимся…
– А принимаете ли вы, Лесные джентри, блуждающих духов в свое общество?
– Да, такое случается. – Элтрам снова умолк, видимо, подбирая слова. – Желающих присоединиться к нам не так уж много. Да, мы Лесные джентри. Но в этом мире мы всего лишь одна из многочисленных групп духов. А ведь многие духи не нуждаются в обществе и наращивают свои достоинства самостоятельно.
– Скажите, эти врата на небеса… Они открыты для вас? – спросил Ройбен.
– Я не призрак, – ответил Элтрам. – Я всегда был именно тем, что я есть. Выбрал себе это материальное тело, сконструировал и усовершенствовал его на свой вкус, да и теперь время от времени изменяю и улучшаю его. Потому что у меня никогда не было эфирного человеческого тела, только эфирное тело духа. Я всегда был духом. Что же касается врат – нет, для таких, как я, врат в небеса не существует.
Тут послышались негромкие шаги, и в комнату из темноты вошел Маргон; вошел и занял место в дальнем торце стола.
Лицо Элтрама сразу напряглось. Глаза прищурились будто от боли. Но, несмотря на все это, он твердо встретился взглядом с Маргоном.
– Прошу прощения, если чем-то обидел вас, – сказал он.
– Вы меня не обидели, – ответил Маргон. – Но все же некогда вы, Элтрам, были существом из плоти и крови. Равно как и все остальные Лесные джентри. И ваши кости, точно так же, как кости всех живых существ, покоятся в земле.
Эти слова явно задели Элтрама, он даже вздрогнул, а потом напрягся всем телом, словно изготовился отражать нападение.
– Значит, вы намерены передать Марчент свои незаурядные умения, – продолжал Маргон. – Обучить ее управляться с астральными сферами, как это делаете вы. Ее интеллект и память вы собираетесь использовать для того, чтобы она стала исключительным, перворазрядным призраком!
Лицо Стюарта перекосилось, как будто он готов был расплакаться.
– Прошу вас, не говорите больше таких вещей, – чрезвычайно спокойным голосом произнес Феликс.
Маргон же не сводил глаз с Элтрама, который вскинул перед лицом свои громадные ладони, приходя в себя.
– Что ж, – произнес Маргон, – когда будете говорить с Марчент, ради любви к истине напомните ей о вратах. Не вынуждайте ее остаться с вами.
– А что, если за вратами ничего нет? – спросил Стюарт. – Что, если за ними открывается только самоуничтожение? Что, если существование продолжается только в земном круге?
– Если так, то, значит, по всей вероятности, так и должно быть, – ответил Маргон.
– Откуда вы знаете, как должно быть? – осведомился Элтрам, изо всех сил старавшийся сохранить корректность. – Мы – Лесной народ. Мы были здесь задолго до того, как вы, Маргон, появились на свет. И мы не имеем никакого представления о том, как должно быть. Так почему вы считаете, что вам известно больше, чем всем остальным? Ох уж эта тирания неверующих ни во что!..
– Элтрам, но ведь существуют и пришельцы из-за врат, напомнил Маргон.
Элтрам не мог скрыть изумления.
– Вы верите в это и все же утверждаете, что мы-то как раз не можем быть этими самыми пришельцами? – спросил он. – Маргон, ваш дух родился в материальной форме и в ней же благоденствует до сих пор. А вот духи нашего народа никогда не были привязаны к вещному миру. Хотя да, мы могли прийти сюда из-за врат, но помним только о своем существовании здесь.
– Все это время вы развиваете свой ум, верно? И набираетесь новых сил?
– А почему бы и нет?
– Но какой бы мудрости вы ни достигли – вы все равно не сможете по-настоящему выпить это молоко. Вы не способны есть ту пищу, которую так радостно принимаете в подношение. Сами же знаете, что не можете.
– Вы думаете, что знаете, что мы собой представляем, но…
– Я знаю, чего вы собой не представляете, – перебил его Маргон. – Ложь не может проходить бесследно.
Наступила тишина. Двое, сидевшие в противоположных концах стола, прожигали друг друга яростными взглядами.
– Не исключено, – негромко произнес Элтрам, – что когда-нибудь мы научимся есть и пить по-настоящему.
Маргон покачал головой.
– В древности людям было известно, что призраки или боги – как их тогда называли – вкушают аромат пищи, которую сжигают во время жертвоприношений, – сказал он. – В древности люди знали, что призракам или богам – как их тогда называли – по нраву сырость, что они буквально расцветают под проливным дождем и любят лесные и полевые ручьи и пар, который поднимается над водой. От воды вы заряжаетесь электричеством, верно? Дождь, течение ручья, струя водопада… Если на могиле совершается возлияние, вы способны по колени погрузиться в эту жидкость.
– Я не призрак, – прошептал Элтрам.
– Но ни духи, ни призраки, ни боги, – добавил Маргон, – не могут ни есть, ни пить.
Элтрам ничего не сказал на это, лишь глаза его сверкнули болью и гневом.
– Стюарт, такие вот существа с незапамятных времен дурачили людей, – сказал Маргон, – приписывая себе всеведение, которым не обладают, и божественность, о которой не знают ровным счетом ничего.
– Маргон, прошу тебя… – негромко и очень мягко сказал Феликс. – Перестань.
Маргон снова покачал головой, но развел руками и уставился в огонь.
Ройбен же поймал себя на том, что смотрит на Лизу, которая неподвижно стояла возле камина, не сводя глаз с Элтрама. На ее лице нельзя было прочесть никаких эмоций, кроме, пожалуй, настороженности. А в мыслях у нее сейчас могло быть все что угодно.
– Маргон, – сказал Элтрам, – я расскажу Марчент все, что знаю сам.
– Вы научите ее пробуждать память о ее материальном «я», – ответил Маргон. – А это не что иное, как попятное движение – укрепление эфирного тела для воссоздания утраченного материального тела, возврата к материальному существованию.
– Оно не материально! – чуть заметно повысил голос Элтрам. – Мы не материальны. Мы облекаемся в тела, похожие на ваши, потому что видим вас, знаем вас и посещаем ваш мир, мир, который вы делаете из физической материи, но сами мы не материальны. Мы невидимый народ и способны являться и исчезать.
– Да нет же, вы вполне материальны, только материя эта особого рода, только и всего! – возразил, распаляясь, Маргон. – Вас раздирает желание быть видимыми в нашем мире, этого вы хотите больше всего.
– Это неправда, – ответил Элтрам. – Как же мало вам известно о нашем истинном существовании!
– Я вижу, вы раскраснелись, – колко заметил Маргон. – О, с каждым разом это удается вам все лучше и лучше.
– Стремиться лучше делать то, что умеешь, свойственно всем, – кротко ответил Элтрам, чуть ли не умоляюще взглянув на Маргона. – Почему мы должны отличаться в этом от вас?
Феликс с несчастным видом глядел в стол, не поддерживая ни одного из собеседников.
– Так что же? По-вашему получается, что лучше будет оставить Марчент дальше страдать, не понимая, что с нею происходит, – вмешался, потеряв терпение, Ройбен, – и надеяться, что она рано или поздно навсегда погрузится в дремотное состояние? Какая разница, как это назвать или что на этот счет думает наука? Ведь ее разум уцелел, так? Она Марчент, она здесь, и она страдает.
Феликс молча кивнул.
– Не исключено, что, пребывая в дремоте, она способна видеть небесные врата, – сказал Маргон. – Не исключено также, что, сосредоточившись на материальном аспекте своего бытия, она уже не сможет разглядеть их.
– Что, если эти врата ведут в небытие? – спросил Ройбен.
– Вот и мне так кажется, – подхватил Стюарт. – Белый свет – это вспышка от энергии, которая выделяется при дезинтеграции духа. Такие вот получаются врата на небеса. Ничего другого мне в голову не приходит.
Ройбен зябко поежился.
Маргон посмотрел через длинный стол на Элтрама, который, прищурившись, рассматривал его так, будто пытался разглядеть в нем что-то такое, для чего у него не находилось слов.
Сергей, молча слушавший всю эту перепалку, громко и очень красноречиво вздохнул.
– Знаете, что я думаю? – спросил он. – Я думаю, что этой ночью мы уедем отсюда – Маргон, я и волчата. Уедем на охоту. Феликс останется заниматься подготовкой к празднику. А Элтрам и Лесные джентри – своими делами.
– По-моему, прекрасная идея, – отозвался Феликс. – Вы и Тибо увезете отсюда ребятишек. Пусть поохотятся вдосталь. А вы, Элтрам, знаете, что, если вам понадобится от меня какая-то помощь, – я всегда к вашим услугам.
– Вы знаете, что мне нравится, – улыбнулся Элтрам. – Позвольте нам поужинать с вами, Феликс. Пригласите нас в свой дом. Усадите за стол.
– Поужинать… – фыркнул Маргон.
Феликс кивнул.
– Наши двери открыты для вас, мой друг.
– Мне тоже кажется, что увезти мальчиков отсюда – очень хорошая мысль, – сказал Элтрам. – Пусть Ройбен уедет. Тогда у нас будет гораздо больше возможностей найти взаимопонимание с Марчент.
Он медленно поднялся, отодвинув кресло ногами и не опираясь руками ни на стол, ни на подлокотники. Ройбен обратил на это внимание и в очередной раз изумился росту Элтрама. Шесть футов шесть дюймов, прикинул он. В нем самом было шесть футов три дюйма, Стюарт был выше его ростом, а Сергей – еще немного выше.
– Благодарю за то, что вы пригласили нас, – сказал Элтрам. – Вы не представляете себе, насколько высоко мы ценим вашу благосклонность, ваше гостеприимство и само ваше приглашение в дом.
– Интересно, сколько Лесных джентри сейчас находится в этой комнате? – вновь вступил в разговор Маргон. – Сколько вас шляется по дому? – Он совершенно откровенно грубил. – Интересно, намного ли лучше вы видите, когда лепите для себя материальное тело, когда напитываете элементарные частицы своими слабыми электрическими полями и сужаете поле зрения до тех пределов, которые допускают эти изумительные зеленые глаза?
Элтрам опешил. Он отступил от кресла, продолжая смотреть на Маргона и мигая при этом, как будто Маргон излучал ослепительный свет. Потом свел руки за спиной.
Ройбену показалось, что Элтрам что-то прошептал – совершенно беззвучно.
Послышались негромкие частые хлопки, по комнате пронесся ветерок, заставивший заметаться огоньки свечей и пламя в камине, а потом вокруг снова сомкнулась полутьма, в которой постепенно проступало множество человеческих фигур. Ройбен, отчаянно моргая, смотрел по сторонам и пытался разглядеть их яснее, но они проявлялись сами собой – множество женщин с невероятно длинными волосами, и детей, и мужчин в таких же замшевых нарядах, как и у Элтрама, большие, маленькие, среднего роста, самые разные; они уже заполнили всю комнату и находились и перед Ройбеном, и за спиной Ройбена, и по сторонам, и в углах.
У Ройбена закружилась голова, он ошалел от суеты, жестов, неразборчивого шепота множества голосов, сливавшихся в ровный гул, похожий на жужжание насекомых вокруг цветочной клумбы в разгар лета, он пытался уловить ту или иную из мелькавших перед ним бесчисленных деталей – длинных огненно-рыжих волос, белокурых волос, седых волос, взглядов, чуть ли не физически сталкивающихся над столом, испуганно трепещущие огоньки свечей и даже руки, прикасающиеся к нему, похлопывающие его по плечам, треплющие его щеки, гладящие его по голове. Ему казалось, что он вот-вот лишится чувств. Все, что он видел, казалось вполне материальным, живым, и все же с каждым мгновением пульсация окружающего ускорялась, как будто стремилась к некоему апофеозу. Стюарт, сидевший напротив него, сдвинув брови и приоткрыв рот в беззвучном стоне, одурело крутил головой.
Маргон вскочил на ноги и озирал происходившее яростным взглядом. Похоже, он никак не ожидал встречи с таким количеством Лесных джентри. Они загородили от Ройбена Лизу, но он видел Феликса, который улыбался – персонально! – многим из Лесных джентри, одобрительно кивал, а толпа становилась все плотнее и плотнее, постепенно выталкивая передних все ближе к сидевшим за столом хозяевам дома, так что уже можно было явственно рассмотреть в свете свечей их лица, лица самых разных типов и цвета кожи – североевропейские, азиатские, африканские, средиземноморские; Ройбен не мог бы точно определить их расовую принадлежность и угадывал лишь интуитивно – все походили манерами и одеждой на жителей глухой сельской провинции, но казались одинаково доброжелательными. Ни на одном лице он не заметил ни недоброжелательности, ни даже любопытства или какой-то навязчивости; они были в большинстве своем скорее вялыми и маловыразительными. Из толпы доносились негромкие смешки, выделявшиеся на звуковом фоне, будто нарисованные тонким пером, и тут же он снова осязал прикосновения стоявших вокруг, а напротив две фигуры склонились и расцеловали Стюарта в обе щеки.
А потом внезапно с порывом ветра, сотрясшим дом до самых стропил, вся толпа исчезла.
Стены скрипели. В камине рокотал огонь, стекла звенели так, будто вот-вот вылетят. По всему дому прошел громкий зловещий треск, тарелки на сервировочном столе задребезжали, тонко зазвенел хрусталь.
Лесные джентри исчезли. Дематериализовались. Или что-то в этом роде.
Свечи погасли.
Лиза с полузакрытыми глазами стояла, привалившись к стене, словно дело происходило на пляшущем в штормовом океане корабле. Стюарт сидел белый, как мел. Ройбен с трудом сдержал порыв сделать крестное знамение.
– Впечатляющее преставление, – ядовито бросил сквозь зубы Маргон.
Вдруг потоки дождя с такой силой хлестнули по окнам, что стекла задребезжали и, кажется, выгнулись внутрь. Весь дом скрипел и шатался, со всех сторон слышался пронзительный вой ветра в дымовых трубах. Дождь оглушительно барабанил по крыше и стеклам.
А потом в мире, милом знакомом мире, окружавшем их, наступила тишина.
Стюарт звучно втянул ртом воздух и закрыл лицо руками, продолжая, впрочем, сквозь пальцы наблюдать за Ройбеном. Нетрудно было понять, что он в полном восторге.
Ройбен с трудом сдержал улыбку.
У Маргона, который так и стоял, скрестив руки на груди, был, как ни странно, довольный вид, будто он сумел убедительно настоять на своем. Но вот на чем именно, Ройбен не мог понять.
– Никогда не забывайте того, с чем вы только что столкнулись, – сказал он Ройбену и Стюарту. – Подтолкнуть их к проявлению силы очень легко. Я никогда не переставал дивиться этому. И еще – не забывайте, что рядом с вами в любой момент может быть множество этих существ, мириады бесприютных, не знающих покоя мятущихся призраков.
Феликс, внешне спокойный и собранный, смотрел на полированную столешницу, в которой Ройбен отчетливо видел отражение огня.
– Прислушайся к ним, дорогая Марчент, – с чувством произнес Феликс. – Прислушайся к ним и позволь им осушить твои слезы.

16

Где они? А какая разница? Ройбен и Стюарт настолько проголодались, что это им было совершенно все равно. К тому же они изрядно устали. Полуразрушенная старая вилла находилась на склоне горы в окружении труднопроходимых экваториальных джунглей. В арочных окнах не было стекол, на колоннах в древнегреческом стиле почти не осталось штукатурки, полы устилал толстый слой опавших листьев и грязи. В чахлом кустарнике, пытавшемся заполонить коридоры и лестницы, кишели мириады голодных тварей.
Хозяин, Хьюго – первый морфенкиндер, помимо Почтенных джентльменов, с которым довелось встретиться Ройбену и Стюарту, – оказался громадным мужчиной с настолько длинной немытой свалявшейся шевелюрой, что определить, что у него каштановые волосы, было непросто, и горящими маниакальным блеском черными глазами. Одет он был в лохмотья, когда-то бывшие рубашкой и шортами цвета хаки, босые заскорузлые ноги покрыты застарелой коркой грязи.
После того как он проводил их в замусоренные комнаты, где для гостей в качестве ложа имелись волглые грязные матрасы, и удалился, Сергей чуть слышно сказал:
– Вот так бывает с морфенкиндерами, которые постоянно ведут животный образ жизни.
На вилле стоял смрад, как в городском зоосаде среди жаркого лета. И жара после промозглой холодной сырости Северной Калифорнии казалась даже приятной. Тем не менее в воздухе витали какие-то токсины, от которых на Ройбена накатила усиливавшаяся с каждым шагом вялость.
– Мы что, останемся тут? – слабым голосом спросил Стюарт. – Может, стоит найти какой-нибудь американский мотель? Какую-нибудь забегаловку «ночлег и завтрак»? Или хотя бы хижину у какого-нибудь старика из местных?
– Мы приехали сюда не для того, чтобы любоваться красотами этого дворца, – ответил Маргон. – Так что слушайте меня внимательно оба. Нам вовсе не обязательно тратить все время, которое мы проводим в волчьем облике, на охоту за теми, кто по какой-то ошибке называет себя людьми. Более того, для этого вообще нет никаких правил. Мы осмотрим затерянные в этих джунглях древние руины – храмы, могильники, развалины города – так, как это не могут сделать обычные люди, но можем мы, морфенкинды, и что не удалось бы людям, и заодно немного сократим поголовье вредителей в этих лесах. Мы увидим то, чего уже несколько веков не видел никто другой.
– Это сон! – восхитился Ройбен. – Ну почему, почему я вовсе не думал ни о чем подобном? – Перед ним вдруг открылось неограниченное поле возможностей.
– Сначала нужно набить животы, – продолжал Маргон. – Нам тут никто не опасен – ни животные, ни змеи, ни насекомые, ни даже местные жители, которые, впрочем, вряд ли рискнут появиться в этих местах. Раздевайтесь и кидайте одежду прямо на пол. Дышите и ведите себя как морфенкиндеры.
Остальные сразу последовали совету и охотно скинули пропитанные потом одежды.
Волчья шкура, окутавшая тело Ройбена, так же надежно укрыла его от жары, как и прежде – от холода. Так раздражавшей его слабости как не бывало, ее сменил прилив энергии. В уши хлынули писклявые, стрекочущие, завывающие голоса джунглей. Раскинувшиеся по холмам и долинам джунгли пыхтели и бурлили, как огромный чан с дрожжами.
Они без малейшего труда соскользнули со скалы в трепещущую сеть листьев-ножей и колючих лиан, над ними фосфоресцировало розоватое ночное небо, и его света вполне хватало для того, чтобы уверенно мчаться вниз по крутому склону.
Услышав их приближение, во все стороны разбегались бурые шустрые грызуны. Охотиться на крупную, резко пахнущую добычу, бессильно щелкавшую большими, острыми резцами, когда морфенкиндеры заживо раздирали ее зубами, прокусывая шкуры и сухожилия, обливаясь кровью, было очень легко.
Так они пировали всей компанией, шумно вламываясь в кусты и валяясь по земле, а джунгли вокруг излучали страх больших и малых существ, перепуганных появлением новых страшных хищников. На верхушках деревьев вопили в тревоге ночные обезьяны. Под ногами оборотней трещали гнилые ветки, трухлявые древесные стволы рушились за их спинами, волокнистые плети лиан пытались схватить их, но, несмотря на свою прочность, рвались при каждом их движении, в преющей палой листве шуршали змеи, а насекомые роились в воздухе, тщетно пытаясь ослепить пришельцев или помешать их продвижению.
Ройбен одну за другой хватал мясистых, жирных, больших, чуть ли не с енота величиной, крыс и, сдирая одним движением шелковистые шкурки, вгрызался в мясо. Мясо, мясо! Солоноватое, пропитанное кровью мясо. Мир пожирает мир, чтобы создать мир.
В конце концов все насытились и в полудремоте разлеглись на перине из огромных пальмовых листьев и колючих веток, с наслаждением ощущая и горячий неподвижный воздух, и приглушенный гул кипевшей вокруг злокозненной жизни.
– Двинулись! – скомандовал Маргон. Он был самым мелким в стайке Людей-волков, но двигался с кошачьей грацией и такой быстротой, что Ройбена порой брала оторопь.
Маргон вломился в густые заросли, а остальные поспешили следом по проложенному им туннелю. Они бежали на четвереньках, время от времени взмывая по стволам деревьев, чтобы проделать часть пути высоко над землей.
Через некоторое время они оказались в глубокой лощине, дремавшей под толстым зеленым одеялом.
Издали доносился запах моря, и Ройбену даже показалось на мгновение, что он слышит его, слышит плеск набегающих на берег и откатывающихся обратно волн, волн экваториального океана, плещущихся даже при полном безветрии и неустанно атакующих воображаемый берег.
Людского запаха здесь было не больше, чем в окрестностях виллы. Преобладал обманчивый, но все же умиротворяющий покой живой природы, в который то и дело вплетались булькающие звуки, извещавшие о чьей-то смерти – смерти в древесных кронах, смерти на земле под этими деревьями, – но не нарушаемый человеческим голосом.
Ройбен вдруг подумал о невообразимой древности мира, и у него мороз пробежал по коже – когда-то он весь был таким же, как это место, его не видели человеческие глаза, не слышали человеческие уши, да и сам он не слышал человеческой речи. Интересно, думал ли Маргон о том же самом? Маргон, родившийся в то время, когда мир даже и понятия не имел о жестоком отборе, происходящем в ходе биологической эволюции.
На него нахлынуло ужасающее чувство одиночества и обреченности. Однако это ощущение, этот момент были драгоценными, даже бесценными. Созерцая вселенную в ее чудесном многообразии форм и движения, которые удавалось уловить в бескрайнем воздушном пространстве, он вдруг ощутил прилив сил. Он сознавал, что является одновременно и человеком, и морфенкиндом. Сергей поднялся на задние лапы, запрокинул голову и, раскрыв пасть с тускло поблескивавшими клыками, жадно глотал воздух. Даже Стюарт, бурая фигура которого лишь немного уступала размером громадному Сергею, похоже, проникся моментом – он напрягся, но вовсе не для прыжка, и медленно водил блестящими голубыми глазами по лежавшим перед ним долине и горным склонам вдалеке.
Интересно, представилось ли что-нибудь Маргону? Он стоял, чуть заметно переминаясь с ноги на ногу и растопырив волосатые руки, словно надеялся, что чуть заметный ветерок вымоет их дочиста.
– Сюда, – сказал Маргон немного погодя. И они устремились вслед за ним в непроходимую для человека чащу перепутанных лиан и твердых режущих и колющих листьев. Они двигались строго по прямой, с треском проламываясь сквозь попадавшиеся на пути зловонные сырые кусты, а над их головами, в высоте, кричали потревоженные шумом птицы да прыскали из-под ног испуганные ящерицы.
Вскоре Ройбен разглядел впереди огромную пирамиду. Все так же, на четвереньках, они обежали ее вокруг, а потом направились вверх по могучим ступеням, разрывая, словно папиросную бумагу, росшую там спутанную траву.
Как же ясно были видны под розоватым небом эти высеченные из камня древними майя странные скрюченные фигуры с неестественно выгнутыми конечностями, напоминавшими своими извивами змей или лианы и раскинувшимися вокруг джунглей, с изображенными в профиль суровыми лицами с полузакрытыми глазами и крючковатыми носами, похожими на клювы хищных птиц, с головами, украшенными пышными плюмажами из перьев! Все тела были соединены в некую мистическую конфигурацию или орнамент, как будто их вплели в самую ткань мира тропиков.
Морфенкинды поднимались все выше и выше, переступая через скульптуры и отбрасывая в стороны травяные завесы.
До чего же сокровенными, глубоко личными казались ему такие моменты. Там, в погрязшем в повседневных заботах мире, подобные реликвии хранились в музеях, где к ним не могла прикоснуться ничья рука, они же были вырваны из своей среды, из таких вот ночей, как эта.
И вот, стоя здесь, на этом колоссальном монументе, Ройбен прижался к нему лбом и подушечками лап, ощутил грубую поверхность и даже глубинный запах дышащего, разрушающегося понемногу камня.
Потом он отделился от остальных, устремился вверх по скату пирамиды, легко отыскивая когтями облегчающие подъем трещины, и вскоре вокруг него не оказалось ничего, кроме бесчисленного множества тусклых мигающих звезд.
Волнистый туман, пропитанный лунным светом, пытался поглотить свет небесных фонариков. По крайней мере, так мог бы сказать поэт; на самом же деле весь этот пахучий трепещущий мир вокруг, земля, растительность и беспомощная живность, легкие облака и влажный воздух – все это дышало и пело в миллионах взаимоисключающих целей и даже вовсе без целей, которые можно было бы как-то сформулировать, – бездумно сливались в хаос, который как раз и образовывал ту невыразимую красоту, которую он видел сейчас.
Что мы такое, если это нам представляется красивым? Что мы такое, если мы сильны, как львы, и не боимся ничего на свете, но все же видим мир глазами и сердцами мыслящих существ – творцов музыки, творцов истории, творцов пластических искусств? Ваятелей, сплошь покрывших рельефами из серпентина эту древнюю, обильно политую кровью постройку. Что мы такое, если чувствуем подобные вещи так, как я чувствую все это сейчас? 
Сверху он видел, как его спутники перебегали с места на место, останавливались и двигались дальше, и вскоре вернулся к ним.
Несколько часов они перелезали через полуразрушенные стены, бродили по приземистым домишкам с плоскими крышами, поднимались на пирамиды, снова и снова всматривались в лица, формы, геометрические узоры, пока в конце концов Ройбен не почувствовал, что выбился из сил. Ему хотелось только одного: сидеть под этим небом и всеми своими чувствами впитывать ни с чем не сравнимую обстановку этого потаенного заброшенного места.
Но стайка направилась в ту сторону, откуда веяло морем. Ему тоже захотелось увидеть берег, он даже на мгновение представил себе, как бежит по бесконечному песчаному пляжу.
Группу опять возглавил Маргон, за ним Сергей. Ройбен бежал бок о бок со Стюартом. Они двигались легкой рысцой, но вдруг Маргон неожиданно остановился и выпрямился во весь рост.
Ройбен сразу понял почему. Он уловил то же самое.
Голоса в ночи, там, где никого не должно быть.
Они вскарабкались на невысокую скалу.
Перед ними раскинулся великий теплый океан, переливавшийся чудесным играющим светом под яркими низко нависшими облаками. Это манящее тропическое море совершенно не походило на суровый холодный север Тихого океана.
Далеко внизу вдоль изломанного каменистого берега тянулась извилистая узкая дорога. Черные волны набегали на узкую полосу белого песка и, выращивая белые шапки, разбивались о скалы.
Голоса доносились с юга. Туда Маргон и направился. Почему? Что он услышал?
Все остальные тоже услышали это, почти сразу же после того, как последовали за своим предводителем. Ройбен заметил, как изменился Стюарт, да и сам он почувствовал в теле восхитительный прилив силы и ощутил, что его грудная клетка раздалась вширь.
Голоса, плачущие в ночи, принадлежали детям.
Маргон стремительно рванулся вперед, и всем остальным пришлось приложить немало усилий, чтобы не отстать от него.
Они бежали на юг, все выше забирая на голые скалы, где не выживала никакая растительность.
Когда же они добрались до гребня, их захлестнул свежий и сильный теплый ветер.
Далеко внизу, на склоне, они разглядели четкие очертания освещенного электричеством дома, а рядом с ним – обширные ухоженные сады, освещенные плавательные бассейны и асфальтированные автостоянки. К главному зданию с крытой шифером многоскатной крышей примыкали просторные террасы. Ройбен отчетливо слышал глухой гул и хрипы моторов. На стоянках, как экзотические жуки, сгрудились автомашины.
Голоса же слышались громче, сливаясь в приглушенный хор рыданий; в нем прорывались отдельные слова, в которых было понятно лишь глубокое отчаяние. В этом доме находились дети. Мальчики и девочки, перепуганные и уже утратившие всякую надежду. Но сквозь этот унылый хор прорывались более низкие голоса мужчин, мужчин, говоривших по-английски и общавшихся между собой в явно фамильярном духе. Можно было разобрать и твердые, смахивавшие на бой барабанов женские голоса, говорившие на другом языке что-то о дисциплине и боли.
– Здесь хорошо, очень хорошо, – бубнит низкий, почти мужской голос. – Ничего лучше вы не найдете нигде, даже в Азии.
Без слов плачет девочка. Злой отрывистый женский голос на чужом языке требует повиновения тоном, в котором попытка умаслить ребенка странно сочетается с неприкрытой угрозой.
Вокруг сгущались запахи невинности и страдания, зла и еще какие-то до омерзения противные запахи, странно двойственные и не поддающиеся определению.
Маргон, раскинув руки, прыгнул с обрыва и после долгого-долгого падения тяжело приземлился на крышу. Остальные последовали за ним; мягкие подушки на лапах помогли смягчить звуки падения. И как было не последовать? Из груди Стюарта вырвался глухой звук, скорее рокот, чем рычание. Почти в унисон ему отозвался Сергей.
Они снова кинулись вниз, теперь на просторную террасу. Место выглядело прямо-таки раем – в свете фонарей переливались цветочным многоцветьем клумбы, вода в бассейнах искрилась и мерцала, как редкие драгоценные камни. Под ласковым ветром негромко шептались пальмы.
Впереди возвышалась стена виллы; из открытых окон лился слабый мягкий свет, колыхались вынесенные ветерком изнутри тонкие занавески.
Детский голос, шепотом твердящий молитву.
Маргон с громким рыком ворвался в комнату, где его встретил громкий испуганный визг.
Дети повыскакивали из постелей и кинулись по углам, а женщина и полуобнаженный мужчина рванулись к двери, пытаясь спастись.
– Чупакабра! – заорала женщина. Пахнуло злодейством, закоснелым злодейством, давно уже ставшим образом жизни. Схватив лампу, она швырнула ее в приближавшихся морфенкиндеров. Из ее уст ядовитым потоком полилась грубая брань.
Маргон поймал женщину за волосы, а Стюарт поймал мужчину – хнычущего, дрожащего всем телом мужчину. Через несколько секунд они были мертвы, и их тела, метко брошенные через всю комнату в окно, шлепнулись где-то за стенкой террасы.
Обнаженные дети, мальчики и девочки, жались по углам, пытаясь сделаться незаметными; темнокожие тела и лица, искаженные ужасом, в электрическом свете блестят черные волосы. Дальше, дальше!
Они помчались по широким коридорам, забегая в каждую следующую комнату, но Ройбена неотступно преследовало какое-то тревожное ощущение, приводившее его в растерянность. Люди, разбегавшиеся от них, не источавшие запаха зла, только кислый запах страха, смешивавшийся с вполне реальной вонью вывалившегося с перепугу содержимого кишок и обмоченных штанов. И еще что-то, возможно, стыд.
Вот к стене прижались двое мужчин, белых, ничем не примечательных, перепуганных насмерть, с мучнисто-белыми лицами, покрытыми потом, с приоткрытыми ртами, откуда капала слюна. Сколько раз Ройбену уже доводилось видеть именно такие выражения лиц, пустой взгляд сломленных людей, пребывающих на самом пороге безумия? Но здесь чего-то недоставало, что-то было не так, что-то смущало его.
Где явственное намерение? Где запах, придающий уверенность? Где неопровержимые доказательства зла, всегда подвигавшие его убивать без лишних раздумий?
За его спиной возник Маргон.
– Не могу! – прошептал ему Ройбен. – Они трусы. Но я не могу…
– Да, никчемная и бездумная клиентура работорговцев, – так же тихо ответил Маргон, – самое концентрированное вожделение, на котором и основан этот гнусный, противоестественный бизнес. Их здесь, в доме, полным-полно.
– Но нам-то что делать? – спросил Ройбен.
Рядом так же растерянно стоял, ожидая приказа, Стюарт.
Внизу бегали и вопили люди. Оттуда-то и потянуло запахом, тем самым знакомым смрадом, который мигом вывел Ройбена из ступора и швырнул вниз по лестнице. Зло, полновесное зло, воняющее, как тропическое хищное растение, – ненавижу тебя, убиваю тебя! Как же легко было расправляться с этими отродьями, одного за другим лишая их жизни! Кто это, закоренелые хищники или их прислужники? Этого он не знал. Ему не было до этого дела.
По оштукатуренным комнатам раскатывались выстрелы, перемежаемые криками: «Чупакабра! Чупакабра!» Дикие вопли на испанском языке разносились так же гулко, как и грохот стрельбы.
Снаружи, в темноте, взревел, срываясь с места и набирая скорость, автомобиль.
Через открытую широкую дверь террасы Ройбен увидел, как огромная фигура Сергея устремилась за машиной, легко догнала ее, взлетела на крышу, а потом перескочила на капот, загородив лобовое стекло. Автомобиль завилял, пошел по кругу и остановился; было слышно, как разбилось стекло.
Очередное трусливое ничтожество, воздев руки, рухнуло на колени прямо перед Ройбеном, склонив голову с блестящей лысиной и блестящими на лице очками в тонкой оправе, и шевелило губами в молитве. Молитва была католической, но слова, лившиеся изо рта, казались бессмысленными и больше походили на бормотание душевнобольного.
– Пресвятая Мария Матерь Божия, Иисус, Иосиф, все святые, Господь всеблагой, умоляю, Матерь Божия, Боже, умоляю, умоляю, клянусь, нет, умоляю, умоляю, нет…
И снова никакого определенного беспримесного запаха зла, который все прояснил бы, подтолкнул к действию, дал бы возможность…
Наверху умирали люди.
Наверху умирали те самые, те самые люди, которым Ройбен оставил жизнь. Одно из тел слетело в лестничный пролет и рухнуло на лицо, вернее, на то, что осталось от лица; во все стороны полетели брызги крови.
– Действуй! – прошептал Маргон.
Рубен понимал, что не может этого сделать. Виноват, да, виноват, сгорает от стыда, и боится, да, боится так, что не передать. Но чтобы зло как таковое – нет, совершенно точно. То было ужасным. А это – более крупным, и более мерзким, и более разрушительным, в своем, правда, роде, нежели целенаправленное зло, целенаправленный разрыв со всеми человеческими нормами, и представляло собой некое варево из бессильной алчности и мучительной необходимости сдерживаться.
– Не могу.
Маргон убил лысого. Он убил остальных.
Появился Сергей. Кровь, кровь, кровь…
Другие бежали по саду. Другие выбегали из дверей. Сергей погнался за ними, к нему присоединился и Маргон.
– Что делать с детьми? – услышал Ройбен искаженный страданием голос Стюарта.
Вокруг, везде плач, всхлипывания.
И кучка женщин – да, сообщниц, перепуганных, потрясенных, стоящих на коленях.
– Чупакабра! – Он слышал, что это слово то и дело вплеталось в униженную слезную мольбу: «Ten piedad de nosotros».
Вернулись Маргон и Сергей; их шерсть была густо пропитана кровью.
Сергей прошел мимо коленопреклоненных женщин, бормоча что-то по-испански. Ройбен не понял ни слова.
Женщины торопливо кивали, дети молились. Где-то зазвонил телефон.
– Пора уходить, – сказал Маргон. – Мы сделали все, что могли.
– Но дети!.. – вскинулся Стюарт.
– Сюда приедут люди, – ответил Маргон, – и заберут детей. Разойдутся слухи. Сослужит своё страх. Ну, а нам нужно уходить.
Они вернулись на полуразрушенную виллу морфенкинда Хьюго и, совершенно измотанные и физически, и морально, покрытые потом, развалились на грязных матрасах.
Ройбен уставился в растрескавшийся, местами обвалившийся оштукатуренный потолок. О, конечно же, он не сомневался в том, что это когда-нибудь случится. Ему было ясно, что до сих пор все было слишком просто: Братство Запаха, Братство, воплощающее в себе Божью десницу и неспособное на ошибки.
Маргон, погруженный в медитацию или молитву, сидел скрестив ноги у стены; темные волосы распались по обнаженным плечам, глаза закрыты.
Стюарт вскочил с матраса и безостановочно расхаживал взад-вперед по комнате.
– Такое с вами будет еще не раз, – сказал в конце концов Маргон. – Вам предстоит сталкиваться и с такими ситуациями, и с чем-то еще более сложным и непонятным. По всему миру, каждый день и каждую ночь жертвы тонут в бездне стыда, а слабые и испорченные, не заслуживающие смерти, так или иначе расплачиваются своим жизнями за содеянное и несодеянное.
– А мы ушли, – всхлипнул Стюарт. – Ушли и бросили детишек.
– С этим покончено, – ответил Маргон. – Вы получили незабываемый урок.
– Не заблуждайтесь, – вмешался Сергей, – кое-чего мы все же добились. Заведение разорено. Выжившие разбегутся, и у детей будет шанс спастись. К тому же они крепко запомнят эту ночь. Запомнят, что кто-то убил тех, кто намеревался попользоваться ими. Нет, этого им никогда не забыть.
– Или их переправят в другой бордель, – угрюмо бросил Стюарт. – Христос! Почему мы не объявляем им войну, войну до победного конца?
Сергей негромко рассмеялся.
– Волчонок, мы охотники, а они добыча. Ни о какой войне даже речи быть не может.
Ройбен молчал. Но и он увидел сегодня кое-что такое, что должен был запомнить навеки, и сейчас думал о том, что это его не изумило. Он видел, как Маргон и Сергей решительно и без сомнений убивали тех, от кого не исходило этого фатального запаха, убивали обладателей жалких душонок, исковерканных неистребимой алчностью и злостью слабых.
«Если мы способны на такое, – думал он, – то, значит, мы можем и подраться между собой. Тем, что мы есть, нас делает не запах зла, и, превращаясь в зверей, мы убиваем, как звери, руководствуясь одной лишь своей слабой и ненадежной человеческой составляющей».
Но все эти мысли были абстрактными и далекими от действительности. Сейчас же все закрывали собой разбегающиеся в ужасе мальчики и девочки и женщины, рыдая, молящие о пощаде.
Где-то в глубине заброшенной виллы Маргон разговаривал с таинственным Хьюго.
Интересно, планировали старшие уничтожить этот приморский бордель или это получилось случайно?
Можно не сомневаться в том, что сейчас там не осталось ни души. Кто в здравом уме решил бы там задержаться?
Последней мыслью перед тем, как он погрузился в сон, было отвращение к грязному и неровному матрасу и предвкушение того, что завтра, еще до рассвета, придет автомобиль, который отвезет их в роскошный отель, где можно будет вымыться и пообедать перед тем, как лететь домой.

17

Они вернулись к девяти вечера субботы, и никогда прежде имение не казалось Ройбену столь приветливым, столь красивым, столь теплым. Еще с дороги, даже сквозь дождь и туман, были хорошо видны подсвеченные электрическими гирляндами фронтоны и аккуратные прямоугольники окон.
Феликс вышел из парадных дверей, приветствовал всех душевным объятием и заявил, что ему не терпится показать, насколько все готово к завтрашнему празднику. Его веселье и бодрость определенно передавались через прикосновение.
Вся терраса теперь представляла собой огромный ярко освещенный и украшенный павильон, посреди которого широкий коридор вел к рождественскому вертепу, а по сторонам раскинулись, словно анфилады комнат, смыкающиеся между собой палатки.
Павильон, окруженный лесом из причудливо и ярко освещенных дугласовых пихт, располагался задней стеной к морю. Беломраморные статуи вертепа осветили особенно тщательно, и среди зеленых еловых веток они являли собой самую прекрасную рождественскую композицию, какую только доводилось видеть Ройбену. Даже Стюарт при виде ее сделался задумчивым и чуть ли не печальным. Ройбен же очень обрадовался, потому что это чудо смогут увидеть его родные. Он долго стоял около вертепа, глядя на белые мраморные лица Марии, Иосифа и радостно улыбающегося Младенца Христа. На фронтоне яслей сложная конструкция из скоб и болтов удерживала залитого золотистым светом большого мраморного ангела, который смотрел сверху вниз на Святое семейство.
В обе стороны от яслей до свежесбитых дощатых стен расходился лес высоких пихт, стоявших в кадках и обеспечивавших прекрасную защиту от ветра. Тем более что с наступлением темноты океана все равно не будет видно.
Слева от яслей, в просторном шатре, уже стояли наготове позолоченные стулья и легкие проволочные пюпитры для оркестра, а справа были приготовлены отдельные места для взрослого и детского хоров, которым предстояло чередоваться и иногда выступать вместе.
– Будут и другие хоры, – поспешно сообщил Феликс, – которые будут петь в доме и в дубраве. – Сегодня он успел со всеми встретиться и обсудить все подробности.
Остальная часть павильона была занята сотней, если не больше, маленьких столиков с белыми скатертями и стульев в белых же чехлах, отделанных золотыми каймами. На каждом столике имелся канделябр на три свечи под стеклянным абажуром, украшенный веточками падуба.
Через каждые несколько ярдов располагались сервировочные столы и барные стойки, где уже стояли наготове серебряные кофейники, фарфоровые чашки, разнообразные бокалы, ящики с безалкогольными напитками и посуда для льда, который должны были доставить завтра. Матерчатые салфетки были сложены аккуратными стопками, в коробках блестели серебряные ложки и десертные вилки.
Металлический каркас шатров был надежно упрятан в свежие сосновые гирлянды, тут и там прихваченные к конструкциям красными бархатными лентами; конечно, в гирлянды был обильно вплетен и вездесущий падуб. А плиты из песчаника, которыми была вымощена терраса, отшлифовали и вымыли до блеска.
Стояли наготове высокие, похожие на деревца керосиновые обогреватели, часть из них уже зажгли, чтобы если не нагреть воздух в шатрах, то хотя бы немного изгнать оттуда сырость. Повсюду мигали крохотные разноцветные лампочки. Но настоящее освещение обеспечивали мощные лампы дневного света.
Павильон имел два входа с восточной стороны, откуда предстояло входить гостям, прогуливавшимся по подъездной дорожке и в дубраве, и дверь непосредственно в дом.
В целом же получившееся сооружение выглядело как солидная пристройка к дому, и Ройбен признался, что никогда, даже на самых многолюдных свадьбах, не видел ничего подобного.
Дождь лишь слегка моросил, и Феликс очень надеялся, что к завтрашнему дню он совсем прекратится.
– Впрочем, гулять в лесу можно будет при любой погоде – листва все еще очень густая, – сказал он. – Что ж, будем надеяться на лучшее, а если не выйдет, обойдемся тем, что есть. И так неплохо.
Да, на это никто не решился бы возразить.
– Вы еще города не видели, – продолжал Феликс. – К ярмарке уже все готово. В «Таверне» заполнены все номера, и жители сдают торговцам свободные комнаты. Собралось множество мастеров самых разных профессий. Так что потерпите до завтра. И представьте себе, что мы сможем устроить на будущий год, когда у нас будет время, чтобы подготовиться как следует.
Затем он проводил всю компанию в большой зал и, сложив с деланой скромностью руки на груди, выслушивал похвалы.
Все было закончено – или, по крайней мере, так им казалось – уже ко времени их отъезда, но сейчас было видно, как много мелких и крупных усовершенствований внес Феликс за минувшие сутки.
– На всех каминах стоят свечи из чистейшего воска восковницы, – сообщил Феликс, – и, конечно, падуб. Обратите внимание на падуб.
Действительно, падуб был повсюду, его темно-зеленые блестящие листья и ярко-красные ягоды бросались в глаза во всех гирляндах на каминах, дверях и окнах.
Что же до огромной главной ели, которая была великолепна еще вчера, то на ней прибавилось множество мелких золотых украшений, в основном орехов и инжира, а также целое созвездие золотых ангелов.
Справа от двери возвышались громадные резные напольные часы немецкой работы, которым предстояло, по словам Феликса, «дать сигнал к новогоднему празднику».
В столовой огромный стол был покрыт баттенбергскими кружевами, а поверх скатерти, словно на сервировочной тумбе, были разложены серебряные подносы и массивные серебряные же столовые приборы. В углу расположился длинный бар с потрясающим воображение набором редких вин и крепких напитков, а на свободном месте расставили круглые столики с пузатыми кофейниками и горками фарфоровых чашек и блюдец.
В концах длинного стола возвышались стопки фарфоровых тарелок с десятью по меньшей мере различными рисунками, а рядом были разложены серебряные вилки. Феликс сказал, что повара будут подавать индейку и ветчину порезанными на мелкие ломтики, так как некоторым гостям волей-неволей придется держать тарелки на коленях, а он хотел бы, чтобы всем было удобно есть.
Ройбен был в хорошем настроении. Правда, было досадно, что тут нет Лауры, и продолжала грызть тревога за Марчент. Но, если судить по веселому возбуждению Феликса, возможно, за Марчент можно было и не тревожиться.
И все же мысли о присутствующей здесь Марчент или о покинувшей эти места Марчент в равной степени продолжали вселять страх в сердце Ройбена. Но признаваться в этом ему совершенно не хотелось.
Поужинали они в кухне, тесно рассевшись вокруг прямоугольного стола, стоявшего у окна. Лиза раскладывала по тарелкам острое мясное жаркое, Жан-Пьер – пикантный зеленый салат, вино же и прочие напитки мужчины наливали себе сами. Стюарт, прежде чем взяться за жаркое, умял половину французского батона.
– Насчет кухни – не беспокойтесь, – сказал Феликс. – Ее потом приведут в порядок, как и все остальное. И гирлянды над головами пусть вас тоже не смущают. Мы можем сорвать их, как только разойдутся гости.
– Мне это, в общем-то, нравится, – сознался Стюарт, с довольно-таки ошалелым видом разглядывая бумажные узоры, наклеенные на оконное стекло, и множество свечей на буфете. – Очень жаль, что Рождество бывает только раз в году.
– О, весной будут другие праздники, – ответил Феликс. – А сейчас нам всем необходимо отдохнуть. Завтра мы все должны к десяти утра приехать в деревню на ярмарку. Конечно, у нас будут и перерывы – мы же не обязаны находиться там весь день. Вернее, мне-то придется быть там именно весь день; и хорошо бы, чтоб Ройбен был со мною.
Ройбен согласился, не раздумывая. Он радостно улыбался и думал про себя, кто же из его гостей первым поинтересуется, сколько стоил весь этот праздник и кто за него платил. Возможно, Селеста, но не исключено, что она не решится задать такой вопрос.
А сейчас его задал Стюарт.
Феликс, похоже, не хотел обсуждать эту тему, так что на вопрос ответил Сергей:
– Такого рода прием – это подарок для всех, кто на нем будет. Сам увидишь и поймешь. Такие вещи нельзя мерить долларами и центами. Это событие, о котором люди будут вспоминать годы и годы. Нечто бесценное.
– Это так, но кое-что бесценное получим и мы, – сказал Феликс, – оттого, что они придут, что они примут участие во всем этом. Сами подумайте: разве без них хоть что-нибудь могло бы получиться?
– Совершенно верно, – кивнул Сергей и, поглядев на Стюарта, очень мрачно произнес хрипловатым баритоном: – В мое время мы на Солнцеворот, естественно, ели пленников из соседних племен, но, перед тем как жарить, мы совершенно безболезненно убивали всех.
Феликс громко расхохотался и не сразу остановился.
– О, как же! – не задумавшись и на долю секунды, отозвался Стюарт. – Сами отлично знаете, что вы росли на ферме в Западной Вирджинии. Разве что удалось немного поработать в угольной шахте. Ну, я же не виню вас за это, просто говорю, и все.
Сергей тоже захохотал и покачал головой.
Маргон и Феликс украдкой переглянулись, но ничего не сказали.
После ужина Ройбен и Феликс вместе направились на второй этаж.
– Обязательно скажи мне, если увидишь ее, – сказал Феликс. – Правда, я сомневаюсь, что это случится. Мне кажется, что Элтрам и его компания справились со своим делом.
– Элтрам что-то сообщил вам?
– В общих чертах. Надеюсь, что этой ночью ты будешь спать спокойно. Очень хорошо, что ты согласился поехать со мною завтра, – ты как-никак хозяин имения, и всем очень захочется тебя увидеть. Завтра предстоит трудный день, и вечер тоже, но такие вещи действительно случаются только раз в году, и то, что будет, должно всем понравиться.
– Думаю, что мне тоже понравится, – ответил Ройбен. – Но как быть с Лаурой?
– Ну, завтра она некоторое время побудет с нами в деревне… а потом, конечно, на рождественском приеме. Собственно, больше я ничего не знаю. Ройбен, мы должны позволить ей поступать так, как она сочтет нужным. Именно этим Тибо и занят – позволяет ей решать, что к чему.
– Да, сэр, – ответил, улыбнувшись, Ройбен и, быстро расцеловав Феликса – по-европейски, в обе щеки, – отправился к себе.
Он уснул сразу, как только коснулся головой подушки.

18

Утро оказалось пасмурным, но дождя не было. Воздух был пропитан сыростью, и казалось, что серое небо в любой момент может разразиться ливнем, но к десяти часам этого так и не произошло.
Ройбен прекрасно выспался. Призрак Марчент не тревожил его; да что там, он даже снов не видел. И в девять часов он бодро сбежал вниз, чтобы наскоро позавтракать.
К дому уже подъехало несколько больших грузовиков-рефрижераторов, в кухне и на заднем дворе суетились грузчики, расставлявшие переносные жаровни, холодильники для льда и много всякой другой всячины, а подростки, которым предстояло выполнять роль экскурсоводов по дому, проходили последний строгий инструктаж у Лизы.
Все Почтенные джентльмены, одетые в строгие темные костюмы, уже были готовы. В половине десятого Феликс, Ройбен, Стюарт и Маргон отправились в «деревню», а Тибо, Сергей и Фрэнк остались дома следить за последними приготовлениями к приему.
Город словно переродился. Или, возможно, Ройбен просто не разглядел его толком прежде. Теперь, когда на всех фасадах сияли электрические гирлянды, он впервые оценил архитектуру Дикого Запада и крыши, которые, словно козырьки, прикрывают тротуары. На главной улице, в самой середине растянувшегося на три квартала центра города, напротив старого кинотеатра, горделиво возвышалась трехэтажная «Таверна».
В кинотеатре, окруженном ресторанами, располагался лишь один из нескольких ремесленных рынков, где у прилавков уже прогуливались ранние посетители – в основном родители с детьми.
По всему центру города автомобили стояли впритык друг к дружке, и их уже начали направлять на стоянки за несколько кварталов.
Во всех магазинах кипела жизнь; несколько музыкантов в нарядах эпохи Возрождения играли перед входом в «Таверну», а в полутора кварталах от нее, возле бензоколонки, звучали рождественские хоралы. Кое-кто уже торговал легкими зонтиками из прозрачного пластика, а снующие в толпе разносчики продавали имбирные пряники и маленькие пирожки.
Народ окружил Феликса, как только тот вышел из машины. Ройбена тоже приветствовали со всех сторон. Маргон сразу направился в «Таверну», чтобы посмотреть, как там идут дела. А Ройбен, Стюарт и Феликс неторопливо пошли по одной стороне улицы, чтобы потом вернуться по противоположной.
– О, Лесным джентри все это наверняка понравится, – сказал Феликс.
– Они что, уже здесь? – поинтересовался Стюарт.
– Я пока не видел их, но они придут. Они обожают подобные вещи, любят людей, живущих в лесных районах и маленьких селениях тех мест, добродушных людей, которые ценят холодный свежий воздух, пропитанный сосновым ароматом. Ты еще увидишь – они придут.
Значительная часть малолюдных прежде крупных магазинов превратилась в торговые ряды. В одном месте – разглядел Ройбен – торговали лоскутными одеялами, самодельными перчаточными куклами, мягкими игрушками, детской одеждой и разнообразными скатертями и кружевами. Но у него не было возможности даже внимательно изучить ассортимент одной лавочки, потому что к нему то и дело подходили, чтобы пожать ему руку и поблагодарить за фестиваль. Он снова и снова объяснял, что все это целиком и полностью заслуга Феликса и только Феликса. Однако вскоре ему стало ясно, что люди видят в нем молодого правителя замка – некоторые даже обращались к нему именно с этими словами.
К одиннадцати часам движение по улице полностью перекрыли, и она поступила в полное распоряжение пешеходов.
– Надо было сделать это сразу, – заметил Феликс. – На будущий год так и поступим.
Время от времени срывался дождик, но толпа неуклонно прибывала. Холод никого не останавливал. Дети ходили в фуражках и перчатках, а те, у кого их не было, могли купить их где угодно. Большим спросом пользовался горячий шоколад. Как только дождь прекращался, толпа тут же разливалась на всю ширину улицы.
Круг по главной улице занял более двух часов – нужно было посмотреть кукольное представление и послушать несколько хоров, с воодушевлением исполнявших «Украсьте зал», – а потом ничего не оставалось, как возобновить обход среди прибывших за это время новых посетителей.
Лишь несколько человек подошли к Ройбену с вопросами насчет знаменитого налета Человека-волка на принадлежавший ему теперь дом; интересовались также, не слышал ли он чего-нибудь новенького о Человеке-волке. Ройбен догадывался, что желающих поговорить на эту тему гораздо больше, но в большинстве своем люди считали, что она не соответствует праздничному настроению. Он уверенно отвечал, что, насколько ему известно, после той «ужасной ночи» в Северной Калифорнии Человека-волка не видел больше никто, ну, а о том, что случилось тогда, он не может сказать ничего вразумительного просто потому, что почти не запомнил происходившего. Старая отговорка «все произошло так быстро…» отлично годилась и теперь.
Наконец-то прибыла Лаура и кинулась в объятия к Ройбену. Ее щеки пылали красивым румянцем, а одета она была в прекрасно скроенное темно-синее пальто с розовым кашемировым шарфом. Фестиваль просто потряс ее, и после Ройбена она нежно обняла Феликса. Ей хотелось посетить торговцев тряпичными куклами и, конечно, торговцев одеялами; к тому же она где-то услышала, что тут должны торговать еще и французскими и немецкими антикварными куклами.
– И как же вам удалось организовать это за считаные недели? – спросила она Феликса.
– Ну, во-первых, никаких денежных сборов с участников, никаких правил, никаких ограничений, никакого лицензирования и небольшие материальные поощрения, – бодро объяснил Феликс. – И еще множество личных приглашений, да по несколько раз, по телефону и электронной почте, и целая система помощников на телефонах… В результате они здесь, что нам и требовалось. Ты лучше представь себе, дорогая, что мы сможем сделать на будущий год!
Наступило время для короткого ленча, и они зашли в «Таверну», где их поджидал стол. Маргон, занятый разговорами с агентами по недвижимости и потенциальными инвесторами, поспешил встать, увидев Феликса, и представил пришедших своим собеседникам. Стюарт с парой своих школьных приятелей расположился за соседним.
С Ройбеном хотели пообщаться сенатор штата и пара конгрессменов, несколько человек интересовались мнением Феликса насчет возможности починить и расширить дорогу на побережье, тем, действительно ли он собирается построить район за местным кладбищем, и пытались уговорить его рассказать, какой архитектурный облик он намерен придать этому району.
Естественно, были здесь репортеры. И немало. Они сразу же засыпали Ройбена вопросами насчет нападения Человека-волка. Вопросы были стандартными, и Ройбен дал на них стандартные ответы. Присутствовали и несколько телеоператоров из близлежащих городов. Но главной новостью был рождественский фестиваль и предстоящий прием в «замке». Станет ли это традицией? Да, конечно.
– Подумать только, – сказала Лаура Маргону, – какое великое дело он сделал, пробудил жизнь там, где прежде ее не было вовсе…
Маргон, неторопливо потягивавший горячий шоколад, кивнул.
– Он любит такие вещи. Ведь это его дом. И когда-то город был таким, как сейчас! Это был его город, и сейчас он вернулся сюда и опять может стать наставником и ангелом-творцом на пару десятков лет, а потом… – Он умолк на полуслове, посмотрел по сторонам и негромко сказал: – А что будет потом?
После ленча Лаура и Ройбен посетили лавочку с антикварными куклами и две лавочки с лоскутными одеялами. Ройбен отнес все покупки в джип Лауры. Она оставила машину возле самого кладбища, которое, к изумлению Ройбена, было полно народом, фотографировавшим склеп и старые надгробья.
Кладбище, как всегда, поражало своей живописностью, однако, когда Ройбен увидел могилы, его передернуло. Перед железными воротцами мавзолея Нидеков красовалась груда свежих цветов. Ройбен остановился на несколько секунд, закрыл глаза и молча произнес нечто вроде короткой молитвы, обращенной к Марчент. О чем? О том, что она не в состоянии быть здесь, видеть, осязать и ощущать вкус, оставаться частью этого переменчивого мира?
Перед отъездом Лауры они с Ройбеном на несколько минут уединились в ее джипе. Так что Ройбен наконец получил возможность рассказать ей о Лесных джентри, о неожиданных и трогательных словах Элтрама о ней, о том, что он знал ее еще с тех пор, когда она гуляла с отцом по лесу. Лаура просто остолбенела, а когда к ней через некоторое время вернулся дар речи, созналась, что всегда чувствовала присутствие лесных духов.
– Но я ведь, наверно, не одна такая. Думаю, то же самое должны чувствовать все, кто проводит много времени в лесах. А мы-то считали, что все это лишь игра воображения – точно такая же, как ощущение присутствия призраков. Сейчас я пытаюсь понять, не обидели ли мы их, этих духов, этих призраков, своим неверием.
– Не знаю. Но в этого духа ты точно поверишь, – ответил Ройбен. – Он кажется таким же реальным, как сейчас ты мне, а я тебе. Он был вполне материален. Когда он ходил, под ним скрипел пол. И кресло скрипело, когда он в него садился. Еще он имел запах… даже не знаю… что-то вроде жимолости, свежей зелени и еще пыли… ты ведь замечала, что пыль тоже может иметь чистый запах, скажем, когда после долгой засухи начинается дождь, и первые капли поднимают пыль.
– Представляю себе такое, – сказала она. – Но почему все это тебя расстраивает?
– Вовсе нет, – возразил он.
– Вовсе да. Ты печален. Когда ты заговорил об этом, у тебя изменился голос.
– О, сам не знаю. Если это и печаль, то, пожалуй, светлая. Просто я перехожу из одного мира в другой и сейчас застрял на пороге или, может быть, сделался частью обоих миров, но реальный мир, мир моих родителей, моих старых друзей… он не способен познать мой новый мир и не может заметить, какая часть меня переменилась.
– Зато это знаю я, – сказала она и поцеловала его.
Он понимал, что если обнимет ее, то не справится с собой, не выдержит – находясь с нею в машине, среди людей, которые шли мимо к своим автомобилям. Как же больно ему сделалось от этого!
– Мы с тобой создадим новый союз, правда? – спросил он. – Я имею в виду – новый союз в новом мире.
– Да, – ответила она. – И я хочу, чтобы ты, когда мы увидимся в Рождественский сочельник, твердо знал: я твоя невеста в этом мире, если ты этого пожелаешь.
– Если пожелаю? Да я жить без тебя не могу. – Это была чистая правда. Ну и что из того, что его пугало ее предстоящее преображение в волчицу? Этот страх он преодолеет. Любовь поможет ему в этом, а в том, что он любит ее, не могло быть никаких сомнений. С каждым днем, проведенным в отрыве от нее, он все сильнее убеждался в своей любви.
– В Рождественский сочельник я стану твоим мужем, – сказал он. – А ты – моей нареченной супругой, и это, да, это утвердит наш союз.
После этого расставаться с нею было еще трудней. Тем не менее он заставил себя очень быстро поцеловать ее в обе щеки и выскользнуть из машины. А потом стоял на дороге и смотрел ей вслед.
Она выехала на шоссе ровно в два часа.
Ройбен отправился обратно в «Таверну».
Там он проскользнул в зарезервированный для их компании номер и, воспользовавшись сначала уборной, наскоро набросал небольшой очерк о фестивале для «Обзервера» и отправил его по электронной почте редактору Билли Кейл, присовокупив приписку, что, если она сочтет нужным, он сможет позднее дополнить статью.
Билли уже выехала на прием, но он знал, что в таких случаях она нанимает для себя и своих сотрудников машину с водителем и поэтому вполне может разобраться с материалом и по дороге.
Действительно, ответ «Да и да» поступил, когда он в обществе Феликса и остальных собирался покинуть «Таверну». В небе впервые за день проглянуло солнце. Билли писала, что его статья о рождественских традициях получает больше всего откликов на сайте газеты. В завершение она попросила добавить к заметке короткий абзац о том, что во время рождественского праздника в городе не видели и не слышали Человека-волка. «Да», – коротко ответил Ройбен и за две минуты выполнил пожелание редактора.
Приветствовав очередную группу телерепортеров, Ройбен и Феликс расстались со Стюартом и Маргоном и отправились в запланированный обход торговых мест. Феликс рассчитывал серьезно поговорить со всеми торговцами и ремесленниками, чтобы выяснить, как у них идет торговля и что нужно сделать, чтобы через год все получилось еще лучше.
Ройбен переходил от прилавка к прилавку, рассматривая то изумительную обливную керамику – миски, тарелки и кружки, каждая из которых была хороша сама по себе и не походила ни на одну другую, – то кукол с головами из сушеных яблок, то лоскутные одеяла, вездесущие лоскутные одеяла, и вскоре у него закружилась голова. Кожевенники продавали поясные ремни и сумочки, мастера бижутерии – латунные пряжки к этим ремням, ювелиры – разнообразные поделки из золота и серебра, имелась и неизбежная барахолка, где профессиональные торговцы выставляли вещи явно фабричного производства, а в одном месте даже распродавались за полцены книги из бестселлеров в хороших изданиях (по всей вероятности, краденые).
Феликс успевал уделять внимание всем и каждому, вдумчиво кивал, выслушивая похвалы или жалобы. Запас визитных карточек в его карманах казался неисчерпаемым. Он с готовностью брал у торговцев кружки с медом и элем, но редко делал больше одного глотка.
И все это время Феликс казался чрезвычайно, чуть ли не безумно счастливым; время от времени ему требовалось ненадолго укрыться от людей в каком-нибудь подсобном помещении или туалете, иногда они с Ройбеном ныряли в какой-нибудь переулок, где оказывались в обществе отверженных, которые прятались туда, чтобы украдкой покурить, а потом с виноватым видом и с извинениями возвращались к тем, кого «спасали» от своей привычки.
Да, у Ройбена то и дело начинала кружиться голова, но это была не дурнота, а, напротив, приятное ощущение, как-то связанное и с рождественскими хоралами, звуки которых то и дело прорезались сквозь гомон толпы, и огромными рождественскими венками на всех дверях, и с запахом хвои, и со свежим сыроватым ветерком.
В конце концов он потерял Феликса. Он растерял всех знакомых.
Но и это ему понравилось. Он иногда останавливался, чтобы сделать в айфоне запись для следующей статьи, но по большей части брел куда глаза глядят, умиротворенный и восхищенный пестрой суетой, смехом и визгом детей, неуверенным, но неуклонным движением покупателей вдоль прилавков, которое временами начинало походить на танец.
В глазах у него, словно в калейдоскопе, кружились аркады торговых рядов и лица продавцов. Он разглядывал бесчисленные прилавки с рождественскими украшениями – в основном это были крохотные феи и эльфы – и изумительные деревянные резные игрушки. Куда ни глянь, торговали ароматным мылом, пенами для ванн, пуговицами, разноцветными нитками, лентами, кружевами, экстравагантными шляпами. Или винтажными шляпами? Кто-то недавно рассказывал ему об этих самых винтажных шляпах, именно такого типа, с широкими полями и цветами. Он, правда, не мог вспомнить, кто именно. А еще на каждом шагу продавались маканые свечи, благовония и почтовая бумага – все ручной работы.
Но изредка попадались и прилавки, где были выставлены настоящие произведения искусства, скажем, резные деревянные фигурки животных и статуэтки, ничуть не похожие на большеглазые коммерческие поделки других мастеров, и у некоторых ювелиров золотые и серебряные брошки поражали изяществом, а у одного из торговцев шелковые и бархатные шейные платки были расписаны чрезвычайно оригинальными узорами.
Имелся там и художник, выставивший абстрактные картины, не снабженные ни подписями, ни объяснениями, и женщина, продававшая узоры для декупажа из обрезков кружева, золотой тесьмы и ярких вырезок из картинок Викторианской эпохи. Кто-то торговал самодельными деревянными дудочками, тибетскими медными колоколами и поющими чашами, цитрами и барабанами. Один торговец разложил непереплетенные нотные записи, а другой – изрисованные и потрепанные детские книжки середины прошлого века. А какая-то женщина наделала из старых серебряных ложек красивые браслеты и кольца для салфеток.
Небо просветлело, и ветер совсем утих.
Торговцы говорили, что дела идут хорошо. Некоторые разносчики съестного уже распродали все свои запасы. Горшечница сетовала, что не привезла весь свой товар – покупатели уже к середине дня разобрали почти все, что у нее было.
Хорошо шли дела и у одного из торговцев кожаной обувью ручной работы. (Возможно, его коллеги тоже преуспевали, но Ройбен обратил внимание именно на этого.)
В конце концов Ройбен остановился перед одной из витрин и попытался, вглядываясь в просветы толпы, оценить настроение участников фестиваля. Действительно ли люди радуются так искренне, как ему кажется? Да, несомненно. Искусники бойко снабжают детишек фигурками из ловко перевязанных воздушных шариков. Повсюду торгуют сахарной ватой и даже тянучками. Уличные портретисты рисуют детей и родителей.
Справа от него одна гадалка раскидывала карты Таро на покрытом бархатом столике, а всего в нескольких футах от нее другая предсказывала судьбу по ладони клиента, устроившегося перед нею на складном стульчике.
Прямо перед Ройбеном целый магазин торговал костюмами в стиле Ренессанса; люди весело смеялись, восхищенно рассматривая отделанные галунами рубашки, которые, если верить объявлению, являли собой «предметы непреходящей ценности». Рядом с этим магазином букинист разложил большую подборку книг о Калифорнии, ее истории, секвойных лесах и геологии побережья.
Ройбена, к счастью, никто не узнавал, и он на несколько секунд погрузился в ленивую истому; ему даже захотелось закрыть глаза. Но тут он увидел в полутемной двери магазина две знакомые фигуры. Одна, высокая и костлявая, совершенно определенно принадлежала Элтраму. Он красовался в уже знакомом Ройбену костюме из коричневой замши, черные волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, и в них, кажется, даже застряли частички сухих листьев. Во второй же фигуре – изящной, хрупкой, ухоженной и спокойной женщине, стоявшей рядом с Элтрамом, – он узнал Марчент.
В первые мгновения он не верил своим глазам, но вскоре убедился в том, что они не врут.
Ничего не выделяло эту пару среди окружающих; ничего такого, что могло бы броситься в глаза, будь они живыми.
Элтрам, который был на полторы головы выше Марчент, что-то шептал ей, склонившись к самому уху и улыбаясь влажными губами. Правой рукой он крепко обнимал свою спутницу, а та, наклонив в его сторону голову с аккуратной прической и кивая в ответ на какие-то слова, смотрела прямо на Ройбена.
Мир сразу смолк. И, казалось, опустел; в нем не осталось никого, кроме этой пары. Элтрам неторопливо оглядел Ройбена, а Марчент так и не отрывала от него взгляд, продолжая при этом слушать своего спутника и кивать.
Толпа вновь закрыла просвет, в который смотрел Ройбен. Шум грянул с новой силой. Ройбен кинулся на середину улицы. Да, это были они, живые и материальные до мельчайших деталей, но сейчас они отвернулись от него и, похоже, направлялись в непроницаемую темноту магазина.
Зрелище и звуки праздника вновь стали тускнеть. Кто-то с силой врезался в Ройбена, и он лишь охнул, даже не подумав оттолкнуть невежу, кто-то взял его за руку, но и на это он почти не обратил внимания. Потом его ударили в живот, и по телу разлилось тепло, которому предстояло превратиться в боль.
Кто-то подошел к Ройбену вплотную. Но он, не замечая, вглядывался туда, в сумрак, высматривая их, ожидая их следующего появления; его сердце колотилось, как это бывало всякий раз, когда он видел Марчент, и он пытался разложить в памяти все, что успел увидеть. С уверенностью предположить, что Марчент его видела, он не мог. Возможно, она просто смотрела куда-то мимо него. Ее лицо было задумчивым, спокойным, даже отсутствующим. Так что кто знает…
Внезапно он осознал, что кто-то держит его за предплечье, а потом очень знакомый голос произнес:
– А вот еще один мужчина чрезвычайно интересного облика.
Ройбен очнулся от своих мыслей.
Перед ним стоял отец. Да, это был Фил, и Фил тоже всматривался в дверь магазина.
– Вообще-то интересных людей здесь масса, – своим не очень внятным голосом сообщил Фил. Ройбен же продолжал вглядываться в ту же дверь, где вновь вырисовались из полутьмы две знакомые фигуры. Элтрам с той же улыбкой крепко обнимал Марчент одной рукой, а Марчент в коричневом шерстяном платье, длинном платье, которое было на ней в день гибели, и коричневых, в тон, туфлях, казалась такой нежной, такой хрупкой. На сей раз она задержала взгляд на Ройбене и приветствовала его чуть заметной улыбкой. Дружелюбной, но отчужденной.
А потом они исчезли.
Просто исчезли. Исчезли из переменчивого мира, который окружал их, исчезли, как будто их здесь вовсе не было.
Фил вздохнул.
Ройбен повернулся к отцу и уставился ему в глаза. Сказать то, что ему хотелось, он не мог. А Фил продолжал смотреть на дверь магазина. Скорее всего, он заметил исчезновение этой парочки.
Но Фил тоже ничего об этом не сказал. Он просто стоял в толстой серой твидовой куртке, с намотанным на шею шарфом, с шевелящимися под ветерком волосами на непокрытой голове – и продолжал рассматривать открытую дверь магазина.
Живот у Ройбена заболел еще сильнее, а потом защемило и сердце. О, если бы он мог рассказать отцу все, абсолютно все, если бы он мог ввести отца в тот мир, куда сейчас прорывался сам, если бы он мог приобщиться к мудрости, которая всегда была наготове для него и которой он так часто пренебрегал.
Но с чего, спрашивается, следует начать? А недомолвки невыносимы настолько же, насколько и молчание.
Тут на него нахлынула греза. Фил рано или поздно переедет в дом для гостей Нидек-Пойнта. Об этом они говорили уже не раз.
А когда Фил переедет туда, что случится наверняка, они смогут общаться наедине, и Ройбен сможет – если позволят Почтенные джентльмены – рассказать ему всю историю от начала до конца. Они будут сидеть в комнате, озаренной свечами, и беседовать, беседовать, беседовать под аккомпанемент прибоя, бьющегося о скалы под обрывом.
Впрочем, эта картина тут же исчезла, сменившись куда менее благостной, да что там говорить, устрашающей перспективой предстоящих лет. Пропасть между ним и отцом будет только расширяться и углубляться. Одиночество представилось Ройбену непроницаемой оболочкой, в которой ему предстоит мучиться от удушья. На него накатила тоска. В горле встал комок.
Он посмотрел по сторонам – скорее в глубь своих мыслей, нежели на то, что окружало его в действительности, – и, пробегая глазами вдоль улицы, наконец-то увидел их. Они были везде, эти облаченные в замшу фигуры длинноволосых Лесных джентри – одни в зеленых костюмах, другие в коричневом разных оттенков, на некоторых даже были одежды ярких цветов, но у всех покрой был одним и тем же. И, конечно, длинные, распущенные, развевающиеся на ветру волосы. Кожа у всех чуть ли не светилась, глаза сияли. Они олицетворяли собой веселье и радость жизни. Увидеть их среди обычных людей, понять, кто они такие, было очень просто. Он даже узнавал отдельные лица, тех женщин и детей, которые недавно напугали его, внезапно заполнив собой всю столовую, а потом так же внезапно исчезнув.
Мало того, они рассматривали его. Кивали ему. Одна женщина с длинными рыжими волосами сделала быстрый реверанс и поспешно скрылась в толпе своих сотоварищей. И все они смотрели не только на Ройбена, но и на Фила.
А тот стоял так же неподвижно, с рассеянным видом, сунув руки в карманы, и любовался разворачивавшимся перед ним парадом.
– Взгляни на эту женщину, – вдруг негромко сказал он. – Потрясающая шляпа. Настоящий антиквариат.
Ройбен послушно взглянул туда, куда указывал отец, и разглядел эту женщину – обычного человека, а не представительницу Лесных джентри, – которая, активно жестикулируя, вела сквозь толпу многочисленную группу детей. На голове у нее красовалась чрезвычайно вычурная шляпа из зеленого фетра, украшенная помятыми уже шелковыми цветами. Шляпы, шляпы… Ну, конечно же! Как он мог забыть! Лоррейн из той кошмарной истории о боли и страдании, которую рассказал ему Джим. Лоррейн любила старомодные шляпы. Пока он думал, женщина, окруженная детьми, скрылась из виду. Возможно ли, чтобы это была Лоррейн? Пожалуй, нет.
Снова заморосил дождь.
Поначалу люди не обращали на него внимания, но постепенно начали скапливаться под навесами и крытыми входами в магазины. Небо стало быстро темнеть, в витринах и окнах загорелись новые огни, а вскоре зажглись и уличные фонари на прекрасных кованых чугунных столбах.
Уже через несколько минут в атмосфере вновь разлился праздничный дух, и шум толпы стал, казалось, даже громче, чем раньше. И даже разноцветным электрогирляндам, перекинутым через улицы, прибавилось яркости.
Вдруг откуда-то появились Стюарт и Маргон, сообщившие, что время близится к четырем и нужно ехать домой, чтобы переодеться к приему.
– Сегодня мы как хозяева должны быть в смокингах, – сказал Маргон.
– В смокингах? – удивился Ройбен.
– Не беспокойся, Лиза все приготовила. Но сейчас действительно пора поспешить домой, чтобы быть готовыми встретить первых гостей, когда они начнут покидать ярмарку.
Издалека Ройбену помахал Феликс, но его тут же закрыли желающие поздороваться с ним и поблагодарить, пусть даже на ходу.
В конце концов они все же собрались вместе. Фил – он приехал отдельно от прочих родственников – направился к своей машине.
Перед тем как покинуть город, Ройбен еще раз огляделся по сторонам. Перед входом в «Таверну» с новым воодушевлением звучали чистые голоса исполнителей хоралов, которым наступление темноты словно прибавило вдохновения. Теперь к ним присоединились скрипач и молодой парнишка, игравший на деревянной дудке. Он всмотрелся издалека в дудочника; тот был одет в коричневый замшевый костюм, длинные волосы ниспадали на плечи. А правее, в тени, он разглядел Элтрама и Марчент; склонив голову на плечо спутника, она тоже любовалась юным музыкантом.

19

В ярко освещенном павильоне на террасе играла музыка и копошился народ. Оркестр еще раз репетировал с детским хором, и помещение заполняли поистине магические и величественные звуки. Фил приехал раньше; он уже стоял здесь, скрестив руки на груди, и, не скрывая благоговения, слушал музыку. Репортеры и фотографы из газет близлежащих городов поспешно снимали; навстречу вышла группа ряженых в средневековых костюмах – в основном подростки. Феликс представился им, представил своих спутников, сообщил, насколько рад видеть их всех, и велел расположиться в дубраве поблизости.
Ройбен кинулся в свою комнату, чтобы переодеться. Побив все рекорды скорости, он принял душ, а потом оделся в парадный костюм – с помощью Лизы. Она вдела запонки в манжеты накрахмаленной сорочки и завязала на Ройбене черный шелковый галстук. Смокинг оказался действительно «как на него сшит» – Лиза не бросала слов на ветер. Обрадовался Ройбен и тому, что она приготовила для него черный поясной ремень, а не кушак-камербанд; их он терпеть не мог. Блестящие лакированные туфли тоже идеально подошли на ногу.
Когда появился Стюарт, Ройбен не смог сдержать смеха: настолько неуютно чувствовал себя его юный товарищ в роскошном вечернем костюме, который, впрочем, очень ему шел, отлично сочетаясь, как ни странно, с веснушками и курчавой шевелюрой.
– Ты растешь прямо на глазах, – сказал Ройбен. – Похоже, ты уже догнал Сергея.
– Неуправляемое деление клеток, – пробормотал Стюарт, – только и всего. – Он был явно взволнован. – Нужно отыскать моих друзей, монашек из школы и еще медсестер. И мою бывшую девушку… Когда я перестал скрывать свои вкусы, она грозилась покончить с собой.
– Знаешь, что я тебе скажу? Все так хорошо и красиво сделано, подготовлено столько всяких интересных и приятных вещей, что тебе вовсе незачем лезть из кожи. С твоей знакомой, надеюсь, все в порядке?
– О, да, – охотно ответил Стюарт. – В июне она собирается замуж. Мы с нею постоянно переписываемся по «мылу». Я уже помогаю ей выбрать свадебное платье. Может, ты и прав, и все будет весело?
– Вот и пойдем веселиться, – предложил Ройбен.
На первом этаже было уже полно народу.
Официанты метались между столовой и кухней. Стол был плотно уставлен первой переменой блюд – разнообразными горячими закусками, дымящимися блюдами мясных фрикаделек в соусе, фондю, нарезанными овощами, орехами, кругами французских сыров, финиками в сахаре. Посреди этого великолепия возвышалась огромная фарфоровая супница с тыквенным супом-пюре; рядом с нею со строгим видом, заложив руки за спину, стоял молодой официант, готовый в любой момент наполнить чашки желающим.
Сквозь гул голосов внезапно послышались трогательные и прекрасные звуки струнного квартета; мелодия «Зеленых рукавов» сразу взяла Ройбена за душу. Он проголодался за день и уже успел осушить чашку густого вкусного супа, но музыка отвлекла его от еды. Ему очень захотелось увидеть игравший в павильоне оркестр. Ему давно уже не доводилось видеть и слышать вживую столь большой оркестр, и потому он начал пробираться к выходу.
Неожиданно к нему подошел Тибо и сообщил, что ему поручено отыскать Ройбена и привести к Феликсу, чтобы они вместе встречали гостей при главном, восточном входе в павильон.
– Вы ведь не откажете ему в помощи, верно? – осведомился Тибо, отлично чувствовавший себя в вечернем костюме.
– А как же Лаура? – шепотом спросил Ройбен, когда они ввинтились в толпу. – Почему вы не с нею?
– Лаура решила сегодня вечером побыть одна, – ответил Тибо. – Уверяю тебя, с нею все в порядке. Будь у меня хоть какие-то сомнения, я остался бы с нею.
– Вы хотите сказать, Тибо, что с нею уже случилась трансформация?
Тибо молча кивнул.
Ройбен резко остановился. Похоже, он все это время питал тайную, ничем не подкрепленную, как это бывает у детей, надежду на то, что Лаура все же не трансформируется, что Хризма почему-то не сработает, что Лаура навсегда останется Лаурой! Но Хризма сработала. И трансформация наконец свершилась! На него вдруг нахлынуло волнение. Ему очень хотелось оказаться рядом с Лаурой.
Тибо совсем по-отечески обнял его за плечи.
– Она сама решает, как и что ей делать. И нам не следует препятствовать ей. А теперь пойдем. Ты действительно нужен Феликсу.
Они вошли в павильон. По нему уже прогуливались несколько десятков человек, и официанты разносили кофе и напитки тем, кто успел устроиться за столами.
Маргон (волосы он собрал в хвост, перетянутый тонким кожаным шнурком) сопровождал в сторону вертепа миниатюрную женщину – Баффи Лонгстрит, мать Стюарта. Баффи в туфлях на высоких каблуках, в коротком маленьком черном платье без рукавов, сверкающая бриллиантами, походила скорее на начинающую кинозвездочку, нежели на мать взрослого сына, который приветствовал ее распростертыми объятиями. Фрэнк Вэндовер отвесил ей светский поклон и обратил на нее все свое голливудское обаяние, что, похоже, привело ее в полный восторг.
Неожиданно гул разговоров перекрыли детские голоса, запевшие вдохновенный хорал «Падуб и плющ». Ройбен застыл на месте, чтобы не упустить ни звука, почти не замечая того, что все присутствующие тоже повернулись к хору. Вскоре к детям присоединился взрослый хор; это удивительно стройное и мощное пение не нуждалось сейчас в помощи дожидавшегося своей очереди оркестра. Вблизи от хора одиноко стоял у стола Фил. На его лице было то же самое восхищение, которое Ройбен заметил, когда недавно приехал из города.
Но сейчас у него не было возможности подойти к Филу.
Феликс стоял перед широким восточным входом в павильон и приветствовал всех и каждого. Ройбен поспешил занять место рядом с ним.
Феликс сиял радостью; его темные глаза уверенно останавливались на каждом лице, и, конечно же, он почти всех помнил и узнавал.
– О, миссис Мейлон! Добро пожаловать. Очень рад, что вы нашли время посетить нас. Это наш хозяин Ройбен Голдинг; впрочем, уверен, что с ним вы уже знакомы. Входите-входите. Девушки помогут вам найти гардероб.
Ройбен тоже принялся пожимать многочисленные руки, повторять с небольшим вариациями одни и те же слова приветствия и вскоре заметил, что говорит совершенно искренне.
Краем глаза он видел Сергея и Тибо. Они стояли около входа в дом и тоже приветствовали гостей, пожимали им руки, отвечали на какие-то вопросы. Рядом с Сергеем стояла очень высокая и представительная темноволосая дама в изумительном красном платье из бархата; она издалека одарила Ройбена приветливой ласковой улыбкой.
В павильон по одному и группами входили местные жители – Джонни Кронин, мэр города, городской совет из трех человек в полном составе, едва ли не все торговцы, участвовавшие в сегодняшней ярмарке, – никто из них не скрывал любопытства, предвкушая нечто совершенно невероятное. Довольно скоро в проеме образовался затор, и Тибо со Стюартом переместились туда, чтобы разрядить обстановку.
Прибывавшие охотно представлялись, сообщали, откуда приехали, и благодарили Ройбена или Феликса за приглашение. Вот появилась представители Сан-Францисской епархии – кучка священников в черных одеяниях и с подобающими их сану воротничками, – а за ними десятка полтора обитателей прибрежного Мендосино и других городов Винной страны.
Прибыли медсестры из больницы, где лечился Стюарт, и тот с искренней радостью обнял каждую из них. Следом появилась доктор Катлер, красавица-врач, лечившая Стюарта, выразила восхищение прекрасным состоянием здоровья своего пациента и поинтересовалась, приехала ли уже Грейс. С доктором Катлер пришли еще пять или шесть врачей и других представителей больницы Санта-Роза. Затем вошел католический священник из округа Гумбольдт, первым делом поблагодаривший Феликса за приглашение, потом еще несколько священнослужителей из различных церквей, разбросанных по побережью, с теми же самыми пылкими благодарностями.
Девушки в униформе и подростки-волонтеры принимали у гостей верхнюю одежду и провожали их к столикам; впрочем, по мере того как павильон заполнялся, им все чаще предлагали пройти прямо в дом. Другие юноши и девушки разносили закуски на подносах. Фрэнк то исчезал, то вновь появлялся, чтобы препроводить куда-нибудь следующего гостя.
Чистые, берущие за душу голоса пели теперь «Ковентрийский хорал», и Ройбен то и дело ловил себя на том, что, вслушиваясь в музыку, упускает какие-то эпизоды приветствий и знакомств, однако же продолжал внимательно пожимать руки и предлагать гостям чувствовать себя как дома.
Феликс между тем продолжал:
– Судья Флеминг, позвольте представить вам нашего хозяина Ройбена Голдинга, – и Ройбен кланялся с радостной улыбкой. Прибыл тот самый сенатор штата, с которым он познакомился днем в городе, и еще несколько человек из Сакраменто. Еще несколько католических священников и два раввина с большими черными бородами и в черных ермолках. Фрэнк, похоже, был знаком с ними: он приветствовал обоих по имени и бодро повел их в гущу гостей.
Ройбену пришлось признать, что общее возбуждение заразительно. Когда к хору подключился оркестр, он решил, что это едва ли не самое приятное впечатление из всех, которые он испытал в жизни.
Гости были одеты очень по-разному – кто в вечернем платье, кто в смокинге, кто в деловом костюме, кто в джинсах и пуховой куртке; детей одели в лучшие воскресные наряды, маленькие девочки красовались в длинных платьях. Фил в твидовом пиджаке и рубашке с расстегнутым воротом ничем не выделялся среди гостей. И еще здесь было множество женщин в шляпах – фантазийных шляпах, винтажных шляпах и тех маленьких коктейльных шляпках с вуалетками, о которых рассказывал Джим.
Появился шериф в синем костюме с разодетой женой и миловидным сыном, вероятно, студентом колледжа, а за ним, естественно, и его сотрудники, кто в форме, кто в штатском, тоже с женами и детьми.
Тут кто-то сказал, в столовой уже сервирован обед, и толпа зашевелилась. Часть гостей направилась в дом, а успевшие раньше потянулись с полными тарелками в руках занимать места за столиками.
Наконец-то прибыли Грейс, Селеста и Морт, все приветливые, заинтересованные и довольные, как будто прием понравился им, еще пока они стояли в очереди к входу. Грейс приехала в одном из своих любимых вязаных платьев и в очаровательном молодежном стиле распустила волосы по плечам.
– Господь Всемогущий! – воскликнула она. – Это просто сказка. – Она заметила пару знакомых врачей и помахала им, громко назвав по именам. – И даже архиепископ здесь! Кто бы мог подумать?
Селеста, пробиравшаяся через толпу под руку с Мортом, в расшитом блестками черном шелковом платье выглядела сногсшибательно и казалась совершенно счастливой.
Павильон поражал гостей своим великолепием, как только они переступали порог и окунались в круговерть событий.
Подъехавшая следом Рози, домоправительница семейства Голдингов, в ярко-красном платье, с собранными в свободную прическу волосами выглядела совсем молодой. За нею шли ее муж Азек и четыре дочери. Ройбен обнял Рози. Мало кого в мире он любил так, как ее. Ему не терпелось показать ей весь дом, но сейчас он лишь проводил ее глазами, когда она исчезла в толпе вместе с Грейс и Селестой.
Родственники из Хиллборо накинулись на Ройбена с объятиями и радостными восклицаниями и тут же забросали его вопросами насчет дома.
– Ты и вправду видел этого самого Человека-волка! – громким шепотом поинтересовалась кузина Шелби. Впрочем, заметив, что он не хочет говорить об этом, она тут же дала задний ход: – Да я же просто так.
Ройбен ответил: пустяки, не обращай внимания. Ответил совершенно искренне. Ему всегда нравилась Шелби. Старшая дочь дяди Тима, такая же рыжая, как Тим и Грейс, частенько нянчила Ройбена, когда тот был маленьким. Нравился ему и Клиффорд, ее одиннадцатилетний сын, тоже рыжий и очень симпатичный. Шелби родила его вне брака, когда еще училась в школе. Сейчас Клиффорд, пораженный, судя по всему, размахом праздника, улыбаясь во весь рот, разглядывал Ройбена. Ройбен всегда восхищался тем, что Шелби повсюду водит Клиффорда с собой. А вот кто его отец, она так никому и не сказала. Дедушка Спэнглер постоянно возмущался этим, а ее отец Тим (он недавно овдовел) был безутешен. Шелби была образцовой матерью. И, конечно, вся родня его обожала, особенно дедушка Спэнглер. Грейс немедленно вернулась, чтобы взять Шелби, Клиффорда и прочую родню под свою опеку. А потом явилась в инвалидном кресле седовласая Джози, сестра Фила, которую сопровождала чрезвычайно обаятельная пожилая медсестра. Фил взял на себя заботу о сестре и повез ее туда, где ей было бы удобнее слушать хор.
В конце концов Феликс сказал, что они приветствуют гостей уже полтора часа и можно сделать небольшой перерыв и перекусить самим.
Гости теперь то и дело входили в павильон и покидали его, а некоторые, в основном те, кто с самого утра трудился в городе на ярмарке, уже собирались домой.
Ройбену ужасно хотелось погулять по дубраве и посмотреть, что же видят там гости, но он тоже сильно проголодался.
У двери дежурили Тибо и Фрэнк.
В помещение вошли несколько чрезвычайно красивых женщин, скорее всего, знакомых Фрэнка. Хм-м-м-м… А может быть, и Тибо. Все в весьма вызывающих платьях. Они походили на киноактрис или фотомоделей; ничего более определенного Ройбен предположить не мог. Возможно, одна из этих красоток была женой Фрэнка.
Повсюду – в библиотеке, в большом зале, в оранжерее – расположились гости с едой. Кое-кому удалось завладеть маленькими складными сервировочными столиками, застеленными баттенбергскими салфетками. Юные официанты подливали вино и проворно убирали пустые тарелки и кофейные чашки. Во всех каминах горел огонь.
Конечно, то и дело звучали сакраментальные слова «Человек-волк» или «окно»; при этом люди указывали на то самое окно библиотеки, в которое Человек-волк ворвался в ночь своего появления, чтобы разделаться с загадочными и злокозненными русскими врачами. Но мало кто заговаривал о Человеке-волке вслух, и Робен был очень рад этому.
Ройбен слышал топот ног по старой дубовой лестнице и невнятный гул голосов гостей, гулявших по второму этажу.
В столовой он набрал себе на тарелку гору индейки, ветчины и жареной гусятины с картофельным пюре, обильно сдобрил все это изюмным соусом и направился к окну, чтобы хоть из дома полюбоваться волшебным лесом.
Все было так, как он представлял себе: гости семьями прогуливались по тропинкам, а прямо под окном, на подъездной дорожке, играл небольшой оркестр.
В толпе, выстроившись змейкой, плясали ряженые в средневековых костюмах. До чего же хороши они были в зеленых костюмах, украшенные листьями и лозами плюща! Один красовался в маске в виде лошадиной головы, второй – черепа, а еще один – демона. На одном была настоящая волчья шкура, даже с головой, которую он пристроил к себе на голову. Рядом был человек в медвежьей шкуре с головой. Двое играли на скрипках, один на дудке, а «демон» на концертино. У нескольких человек были тамбурины и маленькие барабанчики, привязанные к поясам. Замыкавший цепочку разбрасывал что-то вроде больших золотых монет – вероятно, для сувениров гостям.
Другие ряженые обоего пола раздавали гостям бокалы с глинтвейном, высоченный седовласый святой Николай, он же рождественский дед, в длиннополом зеленом одеянии оделял детей деревянными игрушками. Насколько мог разглядеть Ройбен, это были кораблики, лошадки, паровозики и тому подобное, без труда вмещающееся в родительские карманы. Но из большого зеленого бархатного мешка то и дело появлялись маленькие книжечки и фарфоровые куколки с движущимися руками и ногами. В восторге от подарков были не только дети, сгрудившиеся вокруг рождественского деда, но и взрослые. Блондинка, которую он заприметил днем в городе в окружении детей, тоже была здесь, но уже без своей поразительной зеленой шляпы с цветами. Что, если это и вправду Лоррейн, о которой расспрашивал Джим? Ройбен не собирался спрашивать об этом. В доме и лесу поблизости сейчас было, пожалуй, не меньше тысячи человек.
Ройбен быстро разделался с едой. Тут его отыскали несколько старых приятелей из Беркли, которые тут же засыпали его вопросами об этом доме и о том, что же с ним все-таки случилось. Говорили, конечно же, и о Человеке-волке, не касаясь при этом Ройбена напрямую. Ройбен не уходил от ответов, но они были уклончивыми и двусмысленными.
Вскоре он увел свою компанию обратно к большому столу и на сей раз положил себе еще жареной гусятины, жареную куропатку, кучу сладкого ямса и принялся жадно есть, не думая о том, кто что скажет. Он был на самом деле рад увидеть старых товарищей, да еще по такому замечательному поводу, и ему вовсе не составило труда перевести разговор с их вопросов на свои.
Вдруг рядом с ним появился Фрэнк.
– Не забывай смотреть по сторонам, Чудо-волчонок, – прошептал он Ройбену прямо в ухо. – Не забывай радоваться тому, что происходит. – Сам он казался необыкновенно бодрым и веселым, как будто был создан для подобных событий. Нет, он, конечно же, морфенкинд из двадцатого века. Впрочем, Тибо назвал его неофитом. Ой, все равно с ними ничего не разберешь. Хотя у него будет прорва времени, чтобы разобраться. Просто чудеса! Он никак не мог привыкнуть к тому, что может не ограничивать понятие времени продолжительностью человеческой жизни.
Кстати о времени: не стоит ли ему урвать немного времени, чтобы действительно полюбоваться тем, что происходит вокруг?
Он окинул взглядом длиннющий стол, в центре которого располагалась огромная свиная голова, окруженная потрясающим многообразием овощных салатов. Официанты то и дело подбегали, чтобы вновь наполнить блюда с горошком в белом соусе, брюссельской капустой, сладким картофелем, рисом, какими-то непонятными кусками в аппетитной панировке, аккуратно нарезанными индейкой, говядиной, свининой. Источали пар глубокие миски с алыми и золотистыми фруктовыми салатами, сверкали разложенные на листьях салата апельсиновые дольки, на ломтиках фруктов возвышались облачка взбитых сливок. Гостям предлагались чуть ли не все возможные блюда из риса; любители здорового питания с удовольствием перекладывали на свои тарелки горы моркови, брокколи, помидоров.
Ряженые теперь перешли в дом и плясали уже в столовой. Ройбен протянул руку и взял одну из золотых сувенирных монет. Теперь он хорошо видел, что волчья и медвежья шкуры искусственные, хотя и неплохо сделанные, и что демон на самом деле немецкий рождественский черт Крампус, которого всегда изображали с длинными козьими рогами. Теперь они не пели, только играли в маленькие барабанчики и старательно развлекали детей. А детей было видимо-невидимо.
Монета, естественно, была не золотой, зато сделана по всем правилам монетного искусства. На яркой поверхности красовалась в изящной виньетке надпись «РОЖДЕСТВО В НИДЕК-ПОЙНТЕ», а на обороте был отчеканен дом и дата события под ним. Доводилось ли Ройбену когда-нибудь видеть такие памятные жетоны? Пожалуй, что нет. Но сувенир, без сомнения, прекрасный. Да, Феликс действительно продумал все, до последней мелочи.
Стоявший в стороне, у стены, Жан-Пьер объяснял нескольким гостям, что жители Старой Европы на Рождество часто наряжались в шкуры диких зверей.
Слева от Ройбена его мать вела какой-то разговор с доктором Катлер, рядом с ними Селеста (просторное черное платье прекрасно скрывало ее беременность) беседовала с одним из политиков из Сакраменто. Неожиданно откуда-то возник брат Грейс Тим со своей новой женой, бразильянкой Хелен.
Грейс вдруг разразилась слезами. Ройбен поспешил поздороваться с дядей. Он всегда немного волновался, когда видел Тима, потому что Тим казался почти точным подобием Грейс: те же рыжие волосы, те же самые ярко-голубые глаза. Словно он видел родную мать в мужском теле. Ему это совершенно не нравилось, но и не смотреть на дядю он не мог, к тому же Тим тоже был врачом и тоже хирургом, и взгляд у него был таким же тяжелым и испытующим, как у Грейс, и это и отталкивало, и одновременно восхищало Ройбена. У Тима была привычка возмущенно вопрошать: «На что ты тратишь свою жизнь?» Но на сей раз он не сказал ничего подобного. Он говорил только о доме.
– Да, – сознался он, – я слышал об этой безумной истории. Но сейчас нам не до нее. Вы только посмотрите вокруг!
Его жена Хелен, уроженка Бразилии, была миниатюрной, но пылала энтузиазмом. Ройбен никогда прежде не видел ее. Да, сказал Тим, он уже видел Шелби и Клиффорда, и, да, они проведут все рождественские каникулы в Хиллсборо, с родственниками.
Морт отозвал Ройбена в сторонку и взволнованным шепотом сообщил, что очень рад тому, что у Ройбена будет ребенок, но по его лицу было видно, что он очень тревожится, и Ройбен ответил, что все они сделают все возможное и даже больше для того, чтобы Селесте было хорошо.
– Знаешь, она все время говорит, что ждет не дождется дня, когда родит и передаст младенца Грейс, но я совершенно не знаю, верно ли она оценивает будущее, – сказал Морт. – Но уверен, что лучше места для малыша не найти.
Тут внимание Ройбена снова привлекли те же самые красавицы. Две из них – в своих совершенно явно сшитых на заказ платьях они выглядели сногсшибательно – обнимали Маргона, воспринимавшего это с холодной и даже довольно циничной улыбкой, а еще одна, смуглая, с иссиня-черными волосами и внушительным бюстом, продолжала держаться рядом с Тибо, который (как раньше заметил Ройбен) приветствовал ее у входа.
Взгляд больших черных глаз женщины казался теплым, пожалуй, даже нежным. Она приветливо улыбнулась Ройбену, и тот, когда Тибо, в свою очередь, взглянул на него, покраснел и отступил в сторону.
Собственно, почему бы Почтенным джентльменам не иметь подружек? Или друзей-женщин? Но кто они такие – обычные женщины или морфенкиндеры? От этой мысли его пробрало холодом. Он стеснялся разглядывать этих женщин, но, с другой стороны, так или иначе их разглядывали все присутствовавшие. Они выглядели здоровыми и сильными, были прекрасно сложены, изумительно одеты, многочисленные драгоценности надели явно не для того, чтобы остаться незамеченными. Так что, вполне возможно…
Маргон жестом поманил Ройбена к себе и быстро представил ему своих загадочных спутниц – Кэтрин и Фиону.
Вблизи их соблазнительный облик усиливался запахом – всего лишь обычным человеческим запахом, немного подчеркнутым искусственными благовониями. Ройбен пытался не смотреть на полуобнаженные бюсты, но это было не так-то просто: их платья очень походили на роскошные ночные рубашки.
– Очень рада наконец-то с вами познакомиться, – сказала Фиона, ослепительная и, судя по всему, натуральная блондинка с распущенными по плечам вьющимися волосами и почти бесцветными бровями. Она могла быть родом с севера, как и Сергей, с мощным костяком, но при этом изящно округлыми плечами и бедрами, но ее голос звучал просто, правильно и вполне современно. Ройбен никогда в жизни не видел столь крупных бриллиантов, как те, которые сверкали у нее на колье, браслетах и двух перстнях.
Ройбен знал, что если опустит взгляд на ее свободное платье с глубоким вырезом, то увидит соски. Поэтому он старался не отрывать взгляда от бриллиантов. Кожа у нее была настолько белой, что сквозь нее виднелись голубые сосуды, но при этом очень свежей и здоровой, а крупный рот имел очень красивую форму.
– Мы много слышали о вас, – вступила в разговор Кэтрин. Она казалась не столь решительной, как Фиона, и не протянула, здороваясь, Ройбен руку, как сделала та. Каштановые, почти прямые волосы Кэтрин были ровно и просто подстрижены. Как и Фиона, она в темном, усыпанном стеклярусом крошечном платье, туго обтягивавшем ее фигуру, казалась практически голой. Произнося свои слова, она искоса взглянула на Фиону, как будто хотела подметить ее реакцию, но глаза ее лучились теплом, и улыбалась она совсем как юная девушка. На подбородке у нее была милая ямочка.
– Очень необычный и внушительный дом, – добавила она, – и место очень красивое, и на отшибе. Полагаю, вам здесь нравится.
– О, да, очень, – ответил Ройбен.
– И вы сами действительно красивый и видный собой мужчина, как мне и говорили, – сказала Фиона, любившая, видимо, говорить все напрямик. – Я, честно говоря, думала, что они преувеличивают, – неодобрительно добавила она.
«И что же на это сказать?» – как всегда в подобных случаях, отчаянно подумал Ройбен. Комплиментом на комплимент отвечать не принято, но сказать хоть что-то нужно… Он никогда не мог придумать подходящего ответа, не нашел его и сейчас.
– Мы познакомились с вашим отцом, – сказала вдруг Кэтрин. – Совершенно очаровательный человек. А какое имя: Филип Эмануэль Голдинг!
– Он представился вам полным именем? – удивился Ройбен. – Не похоже на него. Обычно он так не делает.
– Ну, я немного поднажала на него, – призналась Фиона. – Он не похож на большинство сегодняшних гостей. Стоял одиноко, с отсутствующим видом и что-то бормотал, совершенно не обращая внимания на окружающих.
Ройбен громко рассмеялся.
– Наверно, он просто подпевал музыке.
– Скажите, это правда, что он останется жить здесь, с вами? – спросила Фиона. – Под этой самой крышей. Это вы вместе с ним решили?
Ошарашенный Маргон сурово глянул на нее, но Фиона этого не заметила, так как смотрела на Ройбена, который совершенно искренне не знал, что на это ответить и, более того, почему на это вообще нужно что-то отвечать.
– Я слышала, что он собирается поселиться здесь. – Фиона упорно не желала оставлять эту тему. – Это верно?
– Он мне нравится, – сказала Кэтрин, подойдя поближе к Ройбену. – И вы мне тоже нравитесь. Знаете, вы очень похожи на него, только в более темном варианте. Вы, наверно, очень любите его.
– Благодарю вас, – чуть ли не заикаясь, пробормотал Ройбен. – Я поражен… то есть я польщен. – Ему было неловко, он ощущал себя глуповато, но при этом было и ощущение обиды. Что эта женщина может знать о планах Фила? И какое ей может быть дело до них?
А Маргон заметно помрачнел, в выражении его лица появились тревога, недоверие и еще какое-то чувство, которое Ройбен не смог распознать. Фиона же холодно, даже с некоторым презрением, взглянула на Маргона и вновь перевела взгляд на Ройбена.
Маргон же вдруг чуть ли не грубо взял Фиону под руку и потащил своих спутниц прочь. Фиона смерила его высокомерным взглядом, но подчинилась или скорее позволила увести себя.
Ройбен пытался не смотреть вслед Фионе, но все же не смог удержаться – слишком уж выразительно колыхались ее бедра и бока. Она, конечно, вывела его из себя, но все же нельзя было не восхищаться ею.
Возле дальнего окна все так же стоял Фрэнк с третьей из поразительных женщин. Его жена? Тоже морфенкинд? Блеском черных волос и свежестью кожи она очень походила на Фрэнка. В отличие от двух других, одета она была в весьма целомудренный бархатный жакет и длинную юбку с множеством кружевных оборок, но привлекала к себе внимание ничуть не меньше, чем те. Фрэнк, судя по всему, разговаривал с нею о чем-то очень личном. Интересно, о чем? Может быть, Фрэнк сердится на нее за что-то, а она пыталась успокоить его, сопровождая свою речь короткими энергичными жестами и умоляющим взглядом?
Вдруг Фрэнк поглядел в его сторону и, прежде чем Ройбен успел отвернуться, подошел и познакомил Ройбена со своей спутницей. «Моя драгоценная Беренайси», – представил он ее. Вблизи их сходство поражало еще сильнее: одинаково чистая кожа, веселые темные глаза, даже в жестикуляции много общего, хотя, конечно, она была изящна и миловидна, а Фрэнк обладал редкостным выдающимся подбородком и был подстрижен под кинозвезду. Впрочем, Беренайси выразительно оглянулась, показав тем самым, что хочет продолжить экскурсию по дому, и Фрэнк, поняв намек, с готовностью вызвался проводить ее.
В зал волной вкатились музыканты и хористы, у которых начался перерыв на обед. Мальчики в мантиях походили на ангелочков, а взрослые музыканты поспешили сообщить Ройбену, что все происходящее им чрезвычайно нравится и что, если он затеет еще какое-нибудь празднество, они с радостью приедут сюда из Сан-Франциско.
Тут Ройбена перехватила Грейс, сообщившая, что ей пришлось отнести тарелку Филу, который так и не пожелал покинуть своего тщательно выбранного места рядом с хором.
– Мне кажется, малыш, ты все понимаешь, – сказала она. – Я думаю, что он привез с собою чемоданы и сегодня вечером никуда отсюда не уедет.
Ройбен не знал, что на это сказать, но Грейс, похоже, такое положение вещей нисколько не расстроило.
– Я просто не хочу, чтобы он оказался обузой для тебя и твоих друзей, и считаю, что вы такого не заслужили.
– Мама, обузой он ни в коем случае не будет. Но ты действительно не против того, чтобы он сюда переселился?
– О, Ройбен, насовсем он не переселится. Хотя – предупреждаю тебя – сам он может считать именно так. Он проживет здесь несколько недель, в худшем случае несколько месяцев, и вернется. Он не сможет долго быть вдали от Сан-Франциско. Как он обойдется без прогулок по Норт-Бич? Повторяю, мне лишь не хочется, чтобы он причинял вам неудобства. Я пыталась отговорить его, но у меня ничего не вышло. К тому же все затрудняет присутствие в нашем доме Селесты. Она пытается быть любезной с ним, но надолго ее не хватает.
– Да знаю я, – фыркнул Ройбен. – Так вот, я буду рад, если он будет жить здесь, сколько захочет и пока это будет устраивать тебя.
Когда толпа вокруг стола немного рассосалась, в столовую вошел небольшой струнный оркестр. Музыканты аккомпанировали певице, которая приятным сопрано с нарочитой заунывностью исполняла незнакомый Ройбену хорал, вероятно, Елизаветинской эпохи.
Он слушал с благоговением. Всю жизнь он обожал живую музыку, но слушать ее доводилось очень редко; как и большинство друзей, он обитал в бескрайнем мире записей всевозможных жанров и видов музыки. И сейчас, слушая сопрано, глядя на выражение лица певицы, наблюдая за изящными движениями скрипачей, он ощущал себя чуть ли не в раю.
Почти не помня себя, он вышел из столовой и тут же наткнулся на своего редактора Билли Кейл и всю толпу сотрудников «Обзервера». Билли тут же принялась просить прощения за фотографа, который ежеминутно что-то снимал. Ройбена это нисколько не раздражало. Феликса – тоже. В доме были также журналисты из «Кроникл» и несколько телерепортеров, которые днем снимали ярмарку.
– Знаешь, нам совершенно необходим снимок того самого окна в библиотеке, – сказала Билли. – То есть без упоминания о Человеке-волке, который здесь побывал, просто не обойтись!
– Вперед! – взмахнул рукой Ройбен. – Большое окно с восточной стороны. Снимайте все, что сочтете нужным.
Его мысли сейчас были заняты совсем другими вещами.
Кто же такие эти женщины? Он заметил еще одну – смуглокожую красотку с пышными иссиня-черными волосами и обнаженными плечами, когда она перекинулась несколькими словами со Стюартом. Она была восхитительна, а Стюарт был явно очарован ею. Он решил, что ей обязательно нужно посмотреть оранжерею, и они скрылись в толпе. Возможно, Ройбен ударился в фантазии. Среди гостей много красивых женщин, напомнил себе он. Почему же именно эти леди так ослепительны?
Многие гости – в первую очередь те, кто устал за день на ярмарке и кому предстоял далекий путь домой, – уже уходили. Но, похоже, на смену им приезжали новые. На Ройбена со всех сторон сыпались благодарности за праздник. Он давно уже перестал доказывать, что все это целиком и полностью заслуга Феликса. И еще он заметил, что ему вовсе не требуется усилий для того, чтобы улыбаться и энергично пожимать протянутые руки. Он делал это вполне естественно, заразившись царящим вокруг весельем.
Ему на глаза снова попалась та женщина, которая днем, в «деревне», ходила в красивой шляпе. Сейчас она сидела на кушетке рядом с плачущей девочкой лет одиннадцати-двенадцати. Женщина гладила ее по голове и что-то шептала. Стоявший рядом мальчик, скрестив руки на груди, угрюмо разглядывал потолок. Господи, помилуй, что же могло случиться с этой девочкой? Ройбен направился туда, но тут же несколько гостей обратились к нему с вопросами и выражениями благодарности. Один из них принялся рассказывать длинную историю о старом доме, который он помнил с детства. Ройбену пришлось отвернуться от своей цели. Куда же делись женщина и девочка? Они исчезли.
Тут его отыскали несколько школьных приятелей, среди которых оказалась и Шарлотта, его первая любовь. У нее уже было двое детей. Ройбен невольно загляделся на толстощекого младенца, которого она держала на руках, неугомонную массу розовой плоти, непрерывно дергающейся и размахивавшей руками и ногами в тщетных попытках вырваться на ходу из надежных материнских объятий. Старший ребенок, трехлетняя девочка, с мрачным изумлением рассматривала Ройбена, крепко держась за материнскую юбку.
«И у меня скоро будет сын, – думал Ройбен, – точно такой же, вылепленный из пузырей розовой жевательной резинки, с глазами, как большие опалы. И он будет расти в этом доме, под этой крышей, будет путешествовать по этому миру, будет принимать это как само собой разумеющееся, и все это будет прекрасно».
Ничего в Шарлотте не напоминало его давней школьной любви. Но в памяти Ройбена вдруг зазвучала музыка, какая-то песня… Да, та самая странно неземная песня «Прими меня такой, какая я есть» в исполнении «Проекта Октябрь». И тут же воспоминания о той, прежней Шарлотте смешались с воспоминаниями об этой песне, звучавшей в комнате Марчент из призрачного радиоприемника.
Он снова направился к восточному окну, на сей раз в библиотеке, и, хотя любимый диванчик был занят, все же смог поглядеть на светящийся лес. Гости, конечно, рассматривали его, обсуждали извечную тему о Человеке-волке, думали о том, как задать ему вопрос. Он уловил за спиной негромкий шепот: «…Через это самое окно».
Здесь музыка, доносившаяся из столовой, накладывалась на звуки из павильона, превращаясь в не слишком мелодичный шум, и Ройбен почувствовал, что на него накатывается привычная дремота, частенько настигавшая его, когда случалось посещать пышные и многолюдные торжества.
Но лес имел совершенно фантастический вид.
Несмотря на моросящий дождь, народу там было даже больше, чем где-либо еще. Постепенно до Ройбена доходило, что там на деревьях повсюду сидели люди. Длинноволосые мужчины, и женщины, и бледные худосочные ребятишки; многие из них улыбались сверху тем, кто прогуливался по земле, кое-кто даже разговаривал с ними, и, конечно, все загадочные любители прогулок по веткам, сидевшие на деревьях, были одеты в знакомые замшевые костюмы. Ну, а ничего не подозревавшие гости принимали их за часть праздничного представления. Судя по тому, что мог разглядеть Ройбен, это были Лесные джентри; запыленные, осыпанные листьями, порой даже обвитые плющом, они сидели или стояли на толстых нижних ветвях. Чем дольше он смотрел на них, тем четче просматривались детали и тем живее казались эти люди. Сквозь моросящий дождь сверкали мириады лампочек и доносились приглушенные стеклом и расстоянием голоса и смех.
Ройбен заставил себя встряхнуться и вновь уставился в окно. Почему у него кружится голова? Почему шумит в ушах? В открывавшейся из окна картине ничего не изменилось. Он не видел Элтрама. Он не видел Марчент. Зато он видел, что Лесные джентри пребывали в состоянии, похожем на кипение, – непрерывно кто-то из членов племени исчезал, кто-то появлялся, и все это прямо у него на глазах, которым он с трудом соглашался верить. Зрелище завораживало его, он пытался уследить за той или иной поджарой и по-кошачьи гибкой фигурой в те моменты, когда они исчезали или обретали видимость и цвет, но от этого ему делалось только хуже. Нужно было разрушить эти чары. Нужно было прекратить всю эту неразбериху.
Он повернулся и поплыл сквозь толпу точно так же, как плыл сквозь толпу на ярмарке в городке. Звуки музыки то накатывались на него, то снова отступали. В ушах бурлили живые голоса. Смех, улыбки. Ощущение ненормальности происходящего, страх перед этой ненормальностью окинули его. Повсюду он видел людей, занятых оживленными беседами, захваченных общим возбуждением, маловероятные в других обстоятельствах встречи местных жителей с его старыми знакомыми. Несколько раз он видел издалека Селесту и отметил про себя, что она очень весела и много смеется.
И еще он снова и снова видел Почтенных джентльменов и восхищался тем, как умело они направляют ход всего приема. Сергей знакомил гостей друг с другом, помогал музыкантам из оркестра пробраться к столу с едой, отвечал на вопросы и даже провожал любопытных вверх по лестнице.
Тибо и Фрэнк, когда со своими спутницами, когда без них, постоянно пребывали в движении и разговорах, и даже Лиза, на чьих плечах лежало бремя всех организационных вопросов, нашла время побеседовать с мальчиками-хористами и рассказать им кое-что о доме.
Когда же к ней подошел какой-то молодой человек и что-то прошептал в самое ухо, она громко ответила: «Понятия не имею! Никто не говорил мне, где умерла эта женщина», – и повернулась к нему спиной.
«Интересно, сколько народу задает этот вопрос? – подумал Ройбен. – Наверняка он занимает очень многих. Где Марчент упала, где ее добили? Где нашли Ройбена после нападения?»
По дубовой лестнице на верхние этажи тянулась нескончаемая процессия. Стоя внизу, Ройбен слышал рассказы юных экскурсоводов об обоях по работам Уильяма Морриса, и о мебели, сделанной в XIX веке в знаменитом Гранд-Рапидсе, и даже о том, какой именно сорт дуба использовали для изготовления полов и как его сушили – об этом и сам Ройбен не имел никакого представления. До его слуха донеслись произнесенные женским голосом слова: «Да, Марчент Нидек. В этой комнате».
Направлявшиеся наверх гости улыбались Ройбену.
– Да, прошу вас, не стесняйтесь, – совершенно искренне говорил он.
И над всем этим царил Феликс, обаятельнейший Феликс, который передвигался так быстро, что, казалось, одновременно находился в двух разных местах. Непрерывно улыбающийся, излучающий доброжелательность.
Постепенно до Ройбена дошло, что Лесные джентри находятся и в доме. Прежде всего он заметил детей, бледных и тощих, одетых в такие же пропитанные пылью и покрытые лиственной шелухой старомодные костюмы трапперов, как и у старших, они мелькали в толпе, как будто играли в какие-то свои игры. Какие голодные лица, лица в потеках грязи, лица беспризорников! Ему было больно смотреть на них. Тут и там ему попадались также взрослые – мужчины, женщины – с пылающими, но все же хранящими таинственное выражение глазами, плывущие с толпой, точно так же, как и он сам, разглядывающие гостей-людей, как будто в них было что-то занимательное, и полностью игнорирующие обращенные на них любопытные взгляды.
Мысль о том, что эти истощенные дети не что иное, как мертвецы, обреченные вечно скитаться по земле, тревожила его, щемила сердце. От нее ему в буквальном смысле становилось плохо. Знание о том, что эти светловолосые улыбающиеся мальчишки, со смехом снующие среди гостей, – призраки, было невыносимо. Призраки. Он был не в силах представить себе, что значит навсегда оставаться одного и того же роста и облика. Не мог постичь, как такое может быть привлекательным и, более того, неизбежным. И все, чего он не знал об окружавшем его новом мире, страшило его. Страшило и в то же время неудержимо манило. Перед ним мелькнула еще одна из необычных женщин, тех наделенных странной привлекательностью женщин, богато украшенных драгоценностями, которые неторопливо расхаживали в толпе, провожаемые долгими внимательными взглядами. Что-то неуловимое, но в то же время сурово броское придавало ей сходство с богиней.
Внезапно на Ройбена нахлынули все его тревоги; они нарастали и множились, сразу омрачив всю радость праздника. Ройбену стало ясно, насколько острыми и необычными были на самом деле все эмоции его новой жизни и тот опыт, который он уже вынес из нее. Что он прежде мог знать о тревоге? Что Солнечному мальчику могло быть известно об ужасе?
Пожалуй, можно сделать только одно – решил он: не смотреть на Лесных джентри. Не смотреть на эту странную женщину. Не копаться в собственных мыслях. А смотреть на совершенно натуральных и материальных обитателей этого мира, которые, куда ни повернись, искренно радуются столь приятному времяпрепровождению. Он проникся непоколебимой решимостью вести себя именно так и не видеть потусторонних гостей.
Но у него было другое занятие. Искать. Теперь он высматривал и справа, и слева, и прямо перед собой ту фигуру, которая страшила его больше всего на свете, – фигуру Марчент.
Ему послышалось, или кто-то за его спиной только что сказал: «Да, в кухне, там ее и нашли»?
Он направился мимо огромной елки к открытым дверям оранжереи. Там было столь же многолюдно, как и во всех прочих помещениях. В свете развешанных под потолком многочисленных разноцветных лампочек и золотистых светильников густая тропическая зелень выглядела почти нелепо. Повсюду среди шпалер и кадок находились гости, но где же она?
Возле круглого мраморного столика, который Ройбен и Лаура в свое время облюбовали для трапез, стояла изящная женщина. Ощущая холодок под кожей, он направился к стройной светловолосой женщине, к этой хрупкой фигурке, но вдруг, когда он вступил под своды соприкасающихся ветвями орхидей, женщина повернулась и улыбнулась ему, женщина из плоти и крови, одна из бесчисленных и безымянных счастливых гостей.
– Какой красивый дом, – сказала она. – Даже и не подумаешь, что здесь могло случиться что-то ужасное.
– Да, вы правы, – ответил он.
Похоже, что у нее на кончике языка вертелось еще множество вопросов, но она лишь сказала, что очень рада тому, что попала на праздник, и с этими словами удалилась.
Подняв голову, Ройбен рассматривал пурпурные цветы. Он почти не замечал шума, ему казалось, будто он один, вдали от всех и вся. Он слышал голос Марчент, рассказывавшей ему об орхидейных деревьях, прекрасных орхидейных деревьях; это Марчент заказала когда-то эти деревья для этого дома – и для него. Эти деревья доставили сюда за многие сотни миль за деньги живой Марчент, и сейчас они стояли здесь, живые, согнув ветки под тяжестью множества трепещущих цветов, а Марчент была мертва.
Кто-то подходил сзади, и ему волей-неволей нужно было повернуться и выслушать чье-то приветствие или прощание. Показалась парочка с тарелками и бокалами в руках, рассчитывавшая завладеть этим столиком. А почему бы и нет?
И как раз в момент поворота он увидел на противоположной стороне огромного помещения того, кого искал; это, вне всякого сомнения, была Марчент, почти неразличимая в тени на фоне темной, отражающей свет стеклянной стены.
Вот только сейчас по ее лицу можно было с уверенностью определить, что она ясно понимает все происходящее; ее светлые глаза остановились на его лице точно так же, как днем в деревне, когда она стояла вполоборота к нему и слушала улыбающегося Элтрама, который стоял рядом с нею. Из искусственных сумерек ее выделял какой-то странный слабый свет, не имевший видимого источника, и в этом свете он отчетливо видел, как блестела кожа ее гладкого лба, как сияли ее глаза, как сверкали жемчуга, обхватившие ее шею.
Он открыл рот, чтобы позвать ее, но не смог издать ни звука. А потом, прежде чем его сердце успело стукнуть хотя бы раз, фигура сделалась ярче, замерцала и тут же выцвела и сделалась невидимой. По стеклянной крыше дробью ударили дождевые капли. По стеклянным панелям стен серебряными струями хлынула вода, и, куда он ни смотрел, само стекло мерцало точно так же. Марчент. Скорбь и страстное стремление болезненной пульсацией отдавались в его висках.
Сердце Ройбена замерло.
В ее лице не было ни страдания, ни отчаяния, ни слез. Но что же на самом деле означало выражение этих серьезных, этих задумчивых глаз? Что могут знать мертвые? Что могут чувствовать мертвые? 
Он приложил обе ладони ко лбу. Его ударил озноб. Кожа под одеждой вдруг сделалась горячей, ужасно горячей, а сердце продолжало давать перебои. Кто-то спросил, как он себя чувствует.
– О, спасибо, все в порядке, – ответил он и, повернувшись, вышел из комнаты.
В большом зале было прохладнее и приятно пахло свежей хвоей. Сквозь открытые окна доносилась негромкая торжественная музыка. Пульс постепенно возвращался к норме. Жар быстро проходил. Мимо промелькнула стайка хихикающих девочек-подростков, спешивших в столовую, вероятно, чтобы просто посмотреть, что там и как.
Появился Фрэнк, извечно доброжелательный Фрэнк, способный затмить светским лоском самого Кэри Гранта, без единого слова вложил в руку Ройбена бокал с белым вином и лишь потом спросил, вскинув брови:
– Может быть, что-нибудь покрепче?
Ройбен покачал головой, с благодарностью поднес бокал к губам – славный, холодный, ароматный рислинг – и тут обнаружил, что снова стоит в одиночестве перед горящим камином.
Зачем он продолжает ее искать? Зачем ему это нужно? Почему он вернулся к мыслям о ней в самый разгар веселья? Почему? Ему что, и вправду захотелось, чтобы она оказалась здесь? И если он уйдет в какую-нибудь закрытую комнату – при условии, что такую удастся отыскать, – придет ли она на его мольбы? Смогут ли они сесть рядышком и поговорить?
Отвлекшись от раздумий, он разглядел в толпе своего отца. Да, конечно, этот джентльмен в твидовом пиджаке и серых брюках был не кто иной, как Фил. Он казался много старше, чем Грейс. Он не был массивен, но и не выглядел хрупким. Но его лицо, никогда не подвергавшееся хирургическим подтяжкам, было естественным, с мягкими чертами и множеством глубоких морщин, примерно таких же, как у Тибо, а густая шапка волос, некогда светло-рыжеватых, была полна седины.
Фил стоял у стены библиотеки, совершенно не замечая гулявших вокруг него людей, и пристально рассматривал большую фотографию Почтенных джентльменов, висевшую над каминной доской.
Ройбен словно наяву видел, как в голове Фила совмещаются зубчатые колесики, и его вдруг пронзила ужасающая мысль: он же все поймет!
Действительно, все же замечали, что Феликс – точная копия мужчины, запечатленного на фотографии, люди, стоящие рядом с ним, люди, которые сейчас должны быть лет на двадцать, а то и более того, старше, чем во время съемки, выглядели точно так же, как и тогда. Ладно, Феликс вернулся под видом своего внебрачного сына. Но как объяснить, что ни Сергей, ни Фрэнк, ни Маргон нисколько не постарели за эти двадцать лет? А как быть с Тибо? Допустим, отсутствие перемен в облике молодых людей можно объяснить очень хорошим здоровьем. Но ведь Тибо и на фотографии, и в действительности выглядит на шестьдесят пять, а то и семьдесят лет. Разве бывает так, чтобы человек, столь пожилой уже тогда, совершенно не изменился с тех пор?
Но может быть, Фил всего этого не заметил? Может быть, Фил даже не знает, когда была сделана фотография? Да и откуда ему знать? Они ведь, кажется, никогда об этом не говорили… Может быть, Фил рассматривает деревья на фотографии и думает о каких-то обыденных вещах, например о том, где она была сделана, или изучает какие-то подробности, скажем, одежды или оружия запечатленных на снимке людей…
Тут Ройбена отвлекли гости, желавшие сказать ему хоть несколько слов перед отъездом.
Когда же он вошел наконец в библиотеку, Фила там уже не было. А на диванчике под окном, на красных бархатных подушках сидел, глядя в стекло на лес, все тот же неповторимый Элтрам; его смуглая, цвета жженого сахара, кожа и ярко-зеленые глаза прямо-таки сверкали в отсвете пламени камина, как будто он демон, наполненный огнем, не видимым для всех остальных, находящихся в комнате. Он даже не подал виду, что замечает Ройбена, пока тот не подошел к нему почти вплотную. Лишь тогда он дал себе труд повернуть голову, одарить Ройбена ослепительной улыбкой и исчезнуть, точно так же, как он сделал это днем в городе, совершенно не заботясь о том, что кто-нибудь может это заметить, как будто это ничего не значило. И, оглянувшись по сторонам, на разговаривавших между собой, смеющихся и клюющих что-то со своих тарелок людей, Ройбен понял, что случившегося действительно никто не заметил, совсем никто.
Ройбен же вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо, повернулся и увидел вплотную рядом с собой зеленые глаза Элтрама, который совершенно неожиданно и беззвучно возник рядом с ним.
– Тут кое-кому очень нужно поговорить с вами, – сказал Элтрам.
– С удовольствием. Только скажите, кто именно, – ответил Ройбен.
– А вы сами посмотрите. – Элтрам указал в сторону камина. – Там, у огня, женщина с девочкой.
Ройбен обернулся, ожидая увидеть ту женщину, которую несколько раз встречал сегодня, и девочку, которую она недавно утешала. Но увидел совсем не их.
Ройбен сразу узнал точеное личико Сюзи Блейкли, не сводившей с него глаз. А рядом с нею стояла пастор Корри Джордж, та самая, которой Ройбен в церкви вручил девочку. Сюзи была аккуратно причесана и одета в хорошенькое, хотя и старомодное, розовое платье с короткими рукавами-буфами. На шее у нее виднелась золотая цепочка с крестиком. Пастор Джордж оделась в черный брючный костюм с воротником, отделанным изящными белыми кружевами. Она тоже смотрела на Ройбена.
– Будьте очень осмотрительны, – прошептал Элтрам. – Но ей действительно необходимо поговорить с вами.
Ройбен чувствовал, что его щеки вдруг зарделись. В ладонях с силой пульсировала кровь. Но он решительно направился к ним и легонько погладил белокурую головку Сюзи.
– Ты Сюзи Блейкли, – сказал он. – Я видел твои фотографии в газетах. А я Ройбен Голдинг. Я репортер. В жизни ты куда красивее, чем на фотографиях. – Это была чистая правда. Она казалась очень чистой, не затронутой мировым злом. – И платье у тебя очень красивое. Ты прямо как с картинки из книжки.
Она расплылась в улыбке.
Сердце Ройбена отчаянно колотилось, и он сам удивлялся спокойствию, с каким звучал его голос.
– Надеюсь, тебе здесь нравится. – Он улыбнулся пастору Джордж. – А вам? Может быть, принести вам что-нибудь?
– Мистер Голдинг, можно мне поговорить с вами? – спросила Сюзи. Тот же самый ясный, хотя и слабый голосок. – Всего минуточку, пожалуйста. Это очень-очень важно.
– Конечно, можно, – ответил Ройбен.
– Ей и в самом деле очень нужно поговорить с вами, мистер Голдинг, – сказала пастор Джордж. – Мы очень просим простить нас за бесцеремонность, но мы приехали издалека специально для того, чтобы повидаться с вами. Обещаю, что мы отнимем у вас всего несколько минут.
Где бы уединиться с ними для спокойного разговора? Дом был все так же полон народу.
Он решительно вывел их из библиотеки и направился через большой зал к лестнице.
Его комната, как и все остальные, была открыта для гостей, но, к счастью, там оказалась лишь одна парочка, пристроившаяся с эггногами у круглого столика. При виде хозяина в сопровождении девочки и почтенной дамы гости поспешно удалились.
Он закрыл дверь, запер ее на замок и заглянул в ванную, чтобы убедиться, что там никого нет.
– Прошу вас, присаживайтесь, – сказал он, указав на кресла возле круглого столика. – Итак, чем я могу быть вам полезен?
Сюзи покраснела так, что это было заметно даже сквозь волосы на ее макушке, и поспешно забралась на стул с высокой спинкой. Пастор Джордж села рядом с нею и взяла ее правую руку обеими ладонями.
– Мистер Голдинг, я должна раскрыть вам тайну, – сказала Сюзи. – Тайну, которую не могу рассказать никому другому.
– Мне можешь смело рассказывать, – подбодрил ее Ройбен. – Поверь, я умею хранить тайны. На это способны не все репортеры, но я могу.
– Я знаю, что вы видели Человека-волка, – сказала Сюзи. – Видели в этом самом доме. А перед этим он укусил вас. Я много обо всем этом слышала. – Ее личико вдруг сморщилось, будто она собиралась заплакать.
– Да, Сюзи, я видел его. Все это правда, – ответил Ройбен и вдруг подумал, не краснеет ли он, так же как девочка. Лицо у него горело. Ему вдруг стало очень жарко. Сердце готово было выскочить из груди. Сейчас он готов был на что угодно, чтобы успокоить ее, помочь ей, защитить ее.
– Я тоже видела Человека-волка, – сообщила Сюзи. – Правда-правда. Мама и папа мне не верят. – Теперь в ее лице мелькнул гнев, и она поспешно взглянула на пастора Джордж. Та кивнула.
– А-а, так вот как тебе удалось спастись! – воскликнул Ройбен. – Это он помог тебе убежать от этого негодяя.
– Да, мистер Голдинг, именно так все и было, – сказала пастор Джордж. Она настороженно оглянулась на дверь и добавила, понизив голос: – Именно Человек-волк и спас ее. Я видела его своими глазами. Говорила с ним. Мы обе с ним говорили.
– Понятно, – сказал Ройбен. – Но в газетах ничего об этом не писали. И по телевизору я тоже об этом не слышал.
– Это потому, что мы решили никому не говорить, – объяснила Сюзи. – Мы не хотим, чтобы его поймали, посадили в клетку и мучили его.
– Ну, конечно. Я вас понимаю, – сказал Ройбен.
– Мы хотели дать ему побольше времени, чтобы скрыться, – добавила пастор Джордж, – покинуть хотя бы эту часть Калифорнии. Сначала мы решили никому не рассказывать о нем. Но, понимаете ли, мистер Голдинг, Сюзи не может удержаться и не рассказать хоть кому-нибудь. Ей ведь нужно поделиться правдой о случившемся с нею. А когда мы попытались рассказать об этом ее родителям, они нам не поверили. Ни ей, ни мне!
– Конечно, такое нельзя держать в себе, – сказал Ройбен. – И вам обеим это дается очень тяжело. Я вас понимаю. Возможно, далеко не каждый из вас поймет, но мне вполне понятно.
– Он ведь настоящий, да, мистер Голдинг? – спросила Сюзи. Она судорожно сглотнула, на ее глазах выступили слезы, и лицо вдруг стало равнодушным, как будто она забыла, о чем шла речь.
Ройбен обеими руками взял ее за плечи.
– Да, моя милая, он настоящий. Его видел не только я, но и множество людей, которые находились тогда внизу, в большом зале. Много-много народу. Не волнуйся, он существует. Так что смело верь своим глазам.
– Я им говорила, а они мне не верят, – чуть слышно сказала девочка.
– Но в негодяя, который украл тебя, поверили, да?
– Тут не было никаких сомнений, – сказала пастор Джордж. – В трейлере повсюду были следы с его ДНК. Ему приписывают еще ряд нераскрытых похищений. Как бы там ни было, у меня нет никаких сомнений в том, что Человек-волк спас Сюзи от верной смерти. Выяснили, что этот… этот человек убил двух девочек. – Она умолкла и окинула девочку сострадательным взглядом. – Но, видите ли, ее рассказам о Человеке-волке не верят ни ее родители, ни все остальные, кому она пыталась рассказать… В общем, она больше не хочет рассказывать об этом никому, никому на свете.
– Мистер Голдинг, он спас меня, – сказала Сюзи.
– Я знаю, деточка, – ответил Ройбен. – Не сомневайся, я верю каждому твоему слову. Позволь, Сюзи, я кое-что тебе скажу. Очень много народа не верит в Человека-волка. И мне не верят. Не верят тем, кто тогда был со мною, не верят другим, видевшим его. Нужно просто смириться с этим – с тем, что не верят. Но рассказывать о том, что мы видели, все равно нужно. Если держать тайну в себе, она начинает терзать. Вы ведь понимаете, что я имею в виду?
– Ну, я-то вас точно понимаю, – сказала пастор Джордж. – Но видите ли, мы все равно не хотим, чтобы об этом шумели в прессе. Мы не хотим, чтобы на него начали облаву, не хотим, чтобы его убили.
– Не хотим, – подтвердила Сюзи. – А ведь так и будет. Его поймают и убьют.
– Послушай, милая, – сказал Ройбен, – я знаю, что вы говорите чистую правду. И не забывайте, что я тоже видел его своими глазами. Знаешь, Сюзи, очень жаль, что ты еще маленькая и у тебя нет электронной почты. Можно было бы…
– Я уже большая, – перебила его Сюзи. – Мне можно пользоваться маминым компьютером. Хотите, я прямо сейчас напишу вам свой электронный адрес?
Пастор Джордж достала из кармана авторучку. Блокнот уже лежал на столе.
Сюзи, закусив от напряжения нижнюю губу, принялась выводить буквы своего электронного адреса. Ройбен же быстро набирал письмо на айфоне.
– Сюзи, я пишу тебе электронное письмо, – сказал он, продолжая быстро постукивать пальцами по экрану. – Я буду писать так, чтобы никто чужой ничего не понял.
– Не беспокойтесь. Мама не знает моего адреса, – успокоила его Сюзи. – Только пастор Джордж и вы.
Пастор Джордж тоже записала свой адрес и протянула листок Ройбену, а тот сразу же набрал сообщение и отправил ей.
– Вот и хорошо. Значит, мы с тобой будем переписываться. В любое время, когда тебе захочется обсудить то, что ты видела, пиши мне. И вот еще, – он взял ручку. – Вот мой телефонный номер. Его я тоже пришлю тебе. Так что звони мне. Понятно? И вы тоже, пастор Джордж. – Он оторвал часть листка и протянул его женщине. – Мы с вами, те, кто видели то, что видели, должны держаться вместе.
– Большое вам спасибо, – сказала Сюзи. – Я рассказывала об этом священнику на исповеди, и он тоже мне не поверил. Он сказал, что, наверно, я все это придумала.
Пастор Джордж покачала головой.
– Потому-то она и не хочет больше говорить обо всем этом, а это плохо. Плохо.
– Согласен. Что ж, я знаю священника, который тебе поверит, – сказал Ройбен. Он все еще держал айфон в левой руке и быстро набрал сообщение для Джима: «Моя спальня на втором этаже. Исповедь». Но что, если Джим за музыкой, играющей внизу, не услышит сигнала о приходе сообщения? Что, если он вообще выключил телефон? Он же находится в четырех часах езды от своего прихода. Вполне мог и выключить.
– Ей просто необходимо, чтобы ей верили, – сказала пастор Джордж. – Я-то вполне могу жить среди скептиков. А уж чтобы журналисты стучались в дверь, мне нужно меньше всего на свете. Ей же нужно говорить обо всем, что с нею случилось, и говорить много. И так будет еще не один год.
– Вы правы, – ответил Ройбен. – А католикам свойственно желание делиться тем, что представляется им самым важным, со священником. Ну, по крайней мере, некоторым из нас.
Пастор Джордж коротко пожала плечами и небрежно кивнула.
Тут в дверь постучали. Не может быть, подумал Ройбен, чтобы Джим пришел так быстро.
Но, открыв дверь, он действительно увидел Джима, а за его спиной, прислонившись к стене, стоял Элтрам.
– Мне передали, что ты хотел меня видеть, – сказал Джим.
Ройбен благодарно кивнул Элтраму и пропустил Джима в комнату.
– Девочке нужно поговорить с тобой. Ты позволишь этой даме остаться здесь, пока она будет исповедоваться?
– Если девочка хочет, чтобы она осталась, то безусловно, – ответил Джим. Он пристально вгляделся в девочку, а потом с вежливой, но формальной улыбкой кивнул женщине. Он казался безмерно великодушным, все понимающим и одним своим видом внушал уверенность.
Сюзи почтительно вскочила со стула.
– Благодарю вас, святой отец.
– Сюзи, отцу Джиму Голдингу можно рассказать все, – сказал Ройбен. – Обещаю, что он поверит тебе. И сохранит все твои тайны. А потом, если тебе понадобится, можешь говорить с ним так же откровенно, как и со мною.
Джим уселся напротив девочки и жестом предложил ей занять свое место.
– Мне придется вас покинуть, – сказал Ройбен. – А ты, Сюзи, милочка, когда захочешь, пиши мне по электронной почте или звони. Тебе может ответить автоответчик; тогда смело оставляй сообщение, и я перезвоню.
– Я знала, что вы мне поверите, – сказала Сюзи. – Я знала, что все будет хорошо.
– Отцу Фрэнку ты можешь рассказать все-все, и о том, что было с тобой в лесу, когда тебя украл этот негодяй, и о Человеке-волке. Верь ему, моя дорогая. Он не просто священник, а хороший священник. Это я знаю точно, потому что он мой старший брат.
Она широко улыбнулась Ройбену. Какое же очаровательное, светлое существо! Он вспомнил, как она плакала той ночью в трейлере, вспомнил ее личико, облепленное коркой грязи, вспомнил, как она, рыдая, умоляла не бросать ее, и его вновь захлестнули эмоции.
Девочка повернулась и с невинным нетерпением смотрела на Джима.
Ройбен неожиданно сам для себя сказал:
– Я люблю тебя, моя дорогая.
Сюзи повернула к нему голову так резко, будто ее дернули за веревочку. Пастор Джордж тоже повернулась. Обе уставились на него.
И тут он вспомнил, как, оставив Сюзи с пастором Джордж около церквушки на опушке леса, он сказал тем же самым тоном: «Я люблю тебя, моя дорогая».
Он вдруг покраснел и застыл на месте, молча глядя на Сюзи. А ее лицо вдруг сделалось вековечным, как лицо духа, в нем проступило нечто глубинное и в то же время очень простое. Она смотрела на него, не выказывая ни потрясения, ни замешательства, ни узнавания.
– До свидания, милая, – сказал он и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
У подножия лестницы на Ройбена набросилась Билли, редактор газеты. Это действительно Сюзи Блейкли? Неужели он взял у нее эксклюзивное интервью? Понимает ли Ройбен, что это значит? После того как девочку вернули родителям, с нею не смог поговорить ни один репортер. Это же немыслимо круто!
– Нет, Билли, нет и снова нет, – ответил Ройбен, понизив голос, чтобы не выдать охвативший его гнев. – Она здесь в гостях, и я не имею ни права, ни намерения интервьюировать этого ребенка. А теперь, знаете ли, я хотел бы пойти в павильон и хоть немного послушать музыку, пока все не кончилось. Пойдемте-пойдемте!
Они окунулись в густую толпу, наполнявшую столовую, и, к счастью, разговаривать хоть с Билли, хоть с кем-то еще стало невозможно. Билли отнесло в сторону. Ройбен пожимал руки, кивал в ответ благодарным словам, но упорно пробивался навстречу музыке, лившейся из открытой двери. Только сейчас он вспомнил, что Джим терпеть не может общаться с детьми и даже старается поменьше видеть их, и все же, когда дело коснулось Сюзи, Ройбен не мог не позвать его. Джим должен понять. Как бы ни болела у Джима душа, он прежде всего священник.
В павильоне все так же толпился народ. Однако стало куда легче пробираться между столиками, перекидываться приветственными фразами, принимать благодарности, просто кивать тем, кого он не знал и кто не знал его, и вскоре Ройбен оказался возле величественного искусно подсвеченного вертепа.
В толпе мельтешила цепочка танцоров в средневековых костюмах, оделявших гостей золотыми памятными монетами. Официанты и официантки подкладывали гостям еду на тарелки и убирали пустые, предлагали бокалы с вином и чашки с кофе. Стоило ему войти в залитые умиротворяющим мягким светом ясли, как все это ушло куда-то на задний план. Сюда-то его и тянуло весь вечер. Он втягивал ноздрями запах свечного воска; сливавшиеся в гармонии голоса хористов звучали душераздирающе трогательно и даже немного резко.
Стоя там, среди близкой, прекрасной всепоглощающей музыки, он утратил счет времени. Хор мальчиков, в сопровождении всего оркестра, завел печальный гимн:

В мрачные дни середины зимы
Ветер печально стонал.
Холодна, как железо, земля была
Тверда, словно камень, вода.

Ройбен надолго закрыл глаза, а когда открыл их, увидел перед собой улыбающийся лик Младенца Христа и взмолился ему. «Прошу, укажи мне, как нести добро, – шептал он. – Умоляю, и не важно, каков я есть, научи меня добру».
Его охватила печаль, вернее, устрашающая подавленность – страх перед бесчисленными трудностями, неожиданностями и опасностями, ждущими его впереди. Он любил Сюзи Блейкли. Действительно любил. И желал ей только хорошего – ныне, и присно, и во веки веков. Он желал добра всем, кого когда-либо знал. И не мог думать о той жестокости, с которой обрушивался на тех, кого определил как зло, кого со звериной бездумной жестокостью изымал из этого мира. Вновь закрыв глаза, он безмолвно, но с еще большим чувством повторил молитву.
Тишина внутри себя, песня, заполнявшая весь мир, казалось, длились вечно, и постепенно он начал ощущать покой в душе.
Казалось, что музыка захватила всех присутствовавших. Неподалеку от Ройбена, слева, стояла Шелби с Клиффордом и своим отцом. Все трое подпевали, не отрывая глаз от хора. Как и множество других, незнакомых Ройбену гостей.
Хор между тем продолжал нежный прекрасный гимн, повествующий о том, что Тому, Кого день и ночь славят в горних херувимы, не нужно ничего, кроме материнского молока да охапки соломы вместо колыбели; Тому, перед Кем падают ниц ангелы, достаточно возлежащих перед Ним вола, осла и верблюда.
Где-то в конце куплета к хору присоединился тенор – знакомый тенор, – звучавший совсем близко. Открыв глаза, Ройбен увидел Джима. Сюзи стояла перед Джимом, державшим ее за плечи, а рядом с Джимом стояла пастор Джордж. Казалось, с тех пор как Ройбен расстался с ними, прошла целая вечность. А теперь они втроем пели рождественский гимн, и Ройбен пел вместе с ними.

Что в нищете своей
Я дать Ему могу?
Будь я пастух,
Я б отдала овцу,
Будь я мудрец,
Исполнила б свой долг,
Но только сердцем обладаю я —
Его отдам Ему.

Вокруг них сгрудились волонтеры из приходской благотворительной кухни; некоторых из них Ройбен знал по прошлому и позапрошлому Рождеству, когда он тоже помогал устраивать благотворительную трапезу для бездомных. Джим стоял неподвижно, не сводя взгляда с беломраморного Младенца Христа, лежавшего в яслях на настоящей золотой соломе, и на его лице было странное, удивленное выражение: одна бровь вздернута, и весь он как будто был погружен в печаль, очень сходную, вероятно, с той, какую испытывал Ройбен.
Ройбен не стал ничего говорить. Он взял с подноса проходившего мимо официанта стакан с газированной водой и начал медленно пить, а хор между тем вновь запел: «Что за младенец сладко спит в объятиях Марии…»
Одна из женщин-волонтеров беззвучно плакала, а две других подпевали хору. Сюзи пела громко и внятно, а с нею и пастор Джордж. Другие гости приходили и уходили, словно являлись к алтарю с визитом. Джим стоял на том же месте, а вместе с ним Сюзи и пастор Джордж, а затем Джим медленно перевел взгляд на безмятежное лицо ангела, реющего на фронтоне, и на выстроившуюся позади стену деревьев.
Потом он обернулся и, увидев Ройбена, как будто очнулся от грез. Он улыбнулся, обнял брата одной рукой за плечи и поцеловал в лоб.
На глаза Ройбена навернулись слезы.
– Я рад за тебя, – негромко, так, что за хором его слышал только брат, сказал Джим. – Рад, что у тебя будет сын. Рад, что у тебя такие замечательные друзья. Возможно, твои новые друзья знают что-то такое, что неизвестно мне. Возможно, им известно столько всего, сколько я даже представить себе не в силах.
– Джим, – так же тихо ответил Ройбен, – что бы ни происходило, это наше время, время нашего братства. – Тут ему изменил голос, и он умолк. Впрочем, он все равно не знал, что еще сказать. – Что касается девочки… Я помню, как ты говорил, что тебе бывает больно, больно иметь дело с детьми, но я не мог…
– Чепуха, и ничего больше, – сказал, улыбнувшись, Джим. – Я все понимаю.
Они оба повернулись, освобождая другим проход возле самого вертепа. Пастор Джордж нашла для них с Сюзи два свободных стула у столиков, Сюзи помахала оттуда рукой, и, конечно, Джим и Ройбен улыбнулись ей в ответ.
Так они и стояли вдвоем, повернувшись теперь лицами к просторному павильону. Справа оркестр играл прекрасную мелодию старых как мир «Зеленых рукавов», а хор, слившись голосами в один чудесный голос, пел: «Он Царь царей, пред ним скорей дверь сердца отворите».
– Они совершенно счастливы! – сказал Джим, глядя на людей, занявших все места у столиков, и официантов обоего пола, скользивших среди гостей с подносами, уставленными напитками. – Все счастливы.
– А ты счастлив? – спросил Ройбен.
Джим неожиданно улыбнулся.
– Скажи, Ройбен, а когда я был счастлив? – Он рассмеялся, и, пожалуй, впервые с тех пор, как жизнь Ройбена навсегда изменилась, он смеялся тем старым смехом, который Ройбен знал с детства. – Смотри-ка, вот и папа. Мне кажется, человек, с которым он говорит, крепко взял его в оборот. Пора его спасать.
Неужели он и вправду взял Фила в оборот? Этого человека Ройбен прежде не видел. Высокий, с длинными то ли седыми, то ли белыми волосами до плеч, примерно как у Маргона – нечто вроде львиной гривы, – одет в потертый подпоясанный замшевый пиджак с темными кожаными заплатами на локтях. Он слушал Фила, кивая тому, что тот говорил, а сам пристально рассматривал Ройбена холодными темными глазами. Рядом с ним стояла миловидная, но чересчур мускулистая блондинка с немного раскосыми глазами и широкими скулами. Ее соломенно-желтые волосы, как и у ее спутника, были распущены и волной ниспадали на плечи. Она тоже смотрела на Ройбена; глаза ее, казалось, были лишены всякой окраски.
– Этот человек – путешественник, объездивший весь мир, – сказал Фил, представив собеседнику обоих своих сыновей. – Он осчастливил меня лекцией об обычаях разных народов, связанных с солнцестоянием – о древних временах и человеческих жертвоприношениях! – Ройбен отчетливо слышал, как гость сочным низким голосом, завораживающим голосом произнес свое имя – Хокан Крост, но услышал за ним другое слово – морфенкинд.
– Хелена, – сказала женщина, протянув руку. – Какой очаровательный вечер! – Заметный славянский акцент, чрезвычайно приятная улыбка, но все же в ней было нечто гротескное в ее крепком телосложении, в крупных костях лица, украшенного мастерски наложенной косметикой, длинной шее и мощных плечах. Ее платье без рукавов было сплошь усыпано блестками и стеклярусом и казалось тяжелым. Как хитиновый панцирь.
Морфенкиндеры, оба.
Может быть, его мужчинам и женщинам его племени присущ какой-то запах, который тело воспринимает даже без участия рассудка. Мужчина довольно холодно рассматривал Джима и Ройбена из-под густых темных бровей. Его резко очерченное, с крупными чертами лицо не казалось непривлекательным. Бесцветные губы и мощные плечи придавали ему обветренный и закаленный вид.
Он и его спутница поднялись и, поклонившись, ушли.
– Сегодня мне попадаются совершенно исключительные люди, – похвастался Фил. – Не могу понять, почему они вдруг решили представиться мне. Я сел здесь, чтобы послушать музыку. Но знаешь, Ройбен, надо отдать должное твоим друзьям: здесь сегодня очень много развлечений и еда замечательная. А этот Крост – удивительный человек. Сам подумай: многие ли решатся открыто заявить, что понимают смысл человеческих жертвоприношений в Солнцеворот и не имеют ничего против этого? – Фил рассмеялся. – Настоящий философ.
Начали подавать десерт, и гости вновь потянулись в столовую; запахло кофе, свежеиспеченными пирогами с мясом и тыквой. Тем, кто остался в павильоне, ломти рождественского пудинга и пироги с потрохами и мясом в виде рождественских яслей разносили на подносах официанты. Филу понравилось пирожное с орехом-пекан и взбитыми сливками. Ройбен решил попробовать (впервые в жизни) пирог с потрохами и остался очень доволен.
За соседним столом маленькая Сюзи ела мороженое; пастор Джордж незаметно кивнула Ройбену и ободряюще улыбнулась.
Люди понемногу уходили. Феликс расхаживал между столами и уговаривал гостей задержаться и послушать прощальную музыку. Кое-кто с сожалением, но твердо отказывался. Кто-то говорил, что ехать было трудно и далеко, но дело того стоило. Гости демонстрировали памятные монеты, благодарили и уверяли, что обязательно сохранят их. Очень многие сообщали, что им «очень понравился дом».
Официанты теперь разносили маленькие белые свечки с маленькими бумажными подсвечниками и, направляя всех в павильон, говорили все о той же «прощальной музыке».
Что еще за «прощальная музыка»? Ройбен не имел об этом никакого понятия.
Павильон внезапно заполнился народом. Находившиеся в главном зале столпились у открытых окон, выходивших в павильон, собрались люди и в двустворчатых дверях, ведущих в оранжерею.
Главное освещение выключили, создав приятный полумрак. Начали загораться свечи; те, кто успел зажечь их раньше, подносили огоньки к свечам соседей. Вскоре загорелась и свечка Ройбена; он прикрыл ее ладонью от сквозняка.
Он поднялся и снова протиснулся сквозь толпу поближе к оркестру. Ему удалось найти удобное место прямо около каменной стены дома, прямо под крайним правым окном фасада. Сюзи и пастор Джордж тоже пробрались поближе к вертепу и оркестру.
Феликс, появившийся рядом с вертепом, бодрым раскатистым голосом сообщил в микрофон, что оркестр и оба хора – взрослый и детский – сейчас исполнят самый любимый из наших традиционных рождественских хоралов, и он просит всех присутствующих присоединиться к исполнению.
Теперь Ройбен понял его замысел. Сегодня прозвучало много прекрасных старинных гимнов и песен, несколько великолепных образцов церковной музыки, но до главных шедевров дело еще не дошло. И когда оркестр начал, а хоры с великим чувством подхватили «Радуйся, мир», по его телу пробежала дрожь восторга.
Все вокруг него пели, даже те, от кого он этого никак не ожидал, например Селеста и даже его отец. Откровенно говоря, он с трудом поверил своим глазам, когда увидел, что Фил стоит с горящей свечкой и поет во весь голос – и рядом с ним Грейс. Его мать тоже пела. На самом деле. Даже его дядя Тим пел вместе со своей женой Хелен, Шелби и Клиффордом. И тетя Джози пела, сидя в инвалидной коляске. Конечно, пели и Сюзи, и пастор Джордж. И Тибо, и все Почтенные джентльмены, которых было видно. Пели даже Стюарт и его друзья.
Происходило некое единение, которого он никак не предвидел и, более того, даже не считал возможным – в наше время и здесь. Напротив, он всегда был уверен, что наш мир слишком холоден для таких вещей.
Оркестр и хор почти без паузы перешли к «Вести ангельской внемли», а потом к «Пошли вам Бог радости, господа». Целая серия английских хоралов, один вдохновеннее другого. Музыка обладала ликующей силой, и ее дух, казалось, овладел всеми присутствующими.
Когда в исполнении одинокого сопрано зазвучало «О Святая ночь», многие прослезились. Столь могучей властью обладал голос певицы и столь красивой была песня, что на глаза Ройбена тоже навернулись слезы. Сюзи прижалась к пастору Джордж, а та крепко обняла девочку. Рядом с ними стоял Джим.
Подошел Стюарт. Он стоял рядом с Ройбеном и, когда оркестр перешел к торжественной и строгой мелодии «Придите верные» и к восторженному звучанию струнных и тремоло валторн присоединился хор, тоже запел.
Затем наступило молчание, нарушаемое лишь хрустом бумажных подсвечников в неосторожных руках да редкие покашливания и чихания, которые всегда можно слышать в переполненных церквях.
Голос с сильным немецким акцентом произнес в микрофон:
– А теперь я с удовольствием передаю дирижерскую палочку нашему хозяину Феликсу Нидеку.
Феликс взял палочку и поднял ее над головой.
Как только прозвучали первые ноты знаменитого хора «Аллилуйя», написанного Генделем, все, кому в просторном павильоне достались сидячие места, начали вставать. Даже те, кто вроде бы стеснялся поначалу этого порыва, глядя на окружающих, тоже поднялись на ноги. Тетя Джози с помощью сиделки выбралась из своего кресла.
Когда хор в первый раз возгласил «аллилуйя», это прозвучало как трубный глас, а голоса вздымались все выше и выше, потом уходили в низы и снова поднимались ввысь, вознося вместе с оркестром, властно вступавшим в паузах хора, несравненный торжественный гимн.
Пели все вокруг Ройбена; кто-то точно повторял слова и даже более-менее попадал в ноты, кто-то просто мычал себе под нос. Над толпой реяло: «Будет царствовать во веки веков!»
Ройбен решил пройти вперед. Он проталкивался все ближе и ближе в ту сторону, откуда исходили берущие за душу звуки, пока не оказался между оркестром и хором рядом с Феликсом, который энергично дирижировал правой рукой, держа палочку в левой.
«Царь царей и Господь господствующих».
Неистовство музыки все больше и больше нарастало, стремясь к неизбежной кульминации, и в конце концов загремело могучее «А-ли-луй-я-а-а!».
Феликс уронил руки по швам и склонил голову.
Павильон взорвался аплодисментами. Гости стали выкрикивать благодарности, выражать свой восторг, и через несколько секунд эти возгласы слились в веселый шум.
Феликс выпрямился и повернулся к гостям; его широко улыбающееся лицо словно светилось изнутри. В следующую секунду он кинулся обнимать дирижера, потом хормейстера, потом концертмейстера, а потом всех музыкантов и певцов. Те раскланивались, вызывая каждый раз новый всплеск аплодисментов.
Ройбен подошел к нему. Как только их взгляды встретились, Феликс крепко обнял его и прошептал на ухо:
– Мой мальчик, это Рождество – для тебя. Твое первое Рождество в Нидек-Пойнте.
Гости потянулись к Феликсу; то и дело звучало его имя.
Тибо взял Ройбена за руку.
– Лучше всего будет снова встать около двери. Иначе народ так и будет толкаться здесь и искать вас, чтобы попрощаться.
Он был совершенно прав.
Хозяева, и Феликс в том числе, заняли позицию около главного входа. Тут же были высоченный Святой Николай и ряженые в средневековых одеждах, непрерывно запускавшие руки в свои зеленые мешки и наделявшие памятными жетонами и игрушками тех, кому их не досталось или кто хотел получить еще.
Следующие сорок пять минут гости сплошным потоком текли из дома. Каждый считал необходимым выразить свою глубокую благодарность за незабываемый вечер. Некоторые малыши рвались поцеловать Святого Николая, потрогать его совершенно натуральные на вид седые бороду и усы, и он с радостью позволял им все это, а когда детей поблизости не оказывалось, предлагал оставшиеся игрушки взрослым.
Все музыканты и певцы разъехались очень скоро; несколько человек заявили, что это лучший рождественский фестиваль из всех, на которых им доводилось петь, играть или просто присутствовать. Во тьме гулко рокотали дизели отъезжающих автобусов.
Баффи Лонгстрит, мать Стюарта, плакала. Она уговаривала сына вернуться с нею в Лос-Анджелес. Стюарт, провожая ее к машине, пытался успокоить ее и ласково объяснял, что просто не может так поступить.
Необычные женщины пришли прощаться все вместе. С ними был единственный мужчина – тот самый Хокан Крост, – и это сразу убедило Ройбена, что его догадки были верными. Несомненно, все они морфенкиндеры. Еще одна темноволосая женщина, которую Ройбен не видел прежде, протянув Ройбену руку, представилась как Клариса и сказала, что фестиваль ей чрезвычайно понравился. Даже обутая в вечерние туфли без каблуков, она была одного роста с ним, а одета она была в совершенно не политкорректную белую шубку из лисьего меха.
– Вы завоевали общественное мнение, не так ли? – спросила она с таким сильным акцентом, что Ройбену пришлось податься вперед, чтобы лучше расслышать и понять то, что она говорила. – Я русская, – пояснила она, заметив его затруднение. – Всю жизнь учу английский, но без особого успеха. Все получилось так невинно, так… нормально! – Она негромко, но довольно ядовито усмехнулась. – Кто мог когда-нибудь мечтать о таких святках?
Спутницы, ожидавшие, пока она закончит разговор, стали, похоже, проявлять нетерпение. Она, видимо, почувствовала это, недовольно передернула плечами и, крепко обняв Феликса, прошептала ему на ухо что-то такое, что заставило его немного напряженно улыбнуться.
Потом его по очереди обняли и остальные дамы. Беренайси, красивая брюнетка, запечатлела на его щеках несколько долгих поцелуев и, видимо, расстроилась – на ее глазах вдруг сверкнули слезы. Женщину, которую Ройбен видел с Тибо, как оказалось, звали Дорчелла. Она, прощаясь, тепло поблагодарила его. Высокая бледная Фиона Алмазная, похоже, подгоняла остальных. Она коротко прикоснулась губами к щеке Ройбена и прошептала:
– Вы привнесли в этот прекрасный дом необычную новую жизнь. Вы и вся ваша семья. Вы не боитесь?
– Чего? – спросил он.
– Сами не знаете? Ах, эта молодость с ее извечным оптимизмом!
– Я вас не понимаю, – признался Ройбен. – Чего следует бояться?
– Внимания, конечно, – бросила она. – Чего же еще?
И, не дав ему времени ответить, повернулась к Феликсу.
– Я просто восхищаюсь твоей уверенностью в том, что после всего этого ты сможешь спокойно скрыться. Неужели опыт ничему тебя не учит?
– Я всегда учусь, Фиона, – сказал Феликс. – Мы родились в этот мир для того, чтобы учиться, любить и служить.
– Никогда не слышала ничего глупее, – заявила она.
Он ответил на эти слова сияющей безмятежной улыбкой.
– Я очень рад, что ты, молодая Фиона, навестила нас, – с подкупающей искренностью сказал он, – и буду счастлив в любое время принять тебя под этим кровом. Ты согласен, Ройбен?
– Целиком и полностью, – сказал Ройбен. – Большое спасибо, что приехали сюда.
Лицо Фионы вдруг потемнело от неподдельного и сильного гнева; ее взгляд метался между лицами обоих мужчин. Интересно, есть ли у гнева запах, и если есть, то как должен пахнуть гнев морфенкинда? Одна из стоявших позади женщин – Хелена – шагнула вперед и положила руку на плечо Фионы.
– Думаешь, что можешь выкрутиться из чего угодно? – осведомилась Фиона; на сей раз ее голос прозвучал далеко не так приятно, как прежде. – Мне кажется, Феликс, тебе понравились несчастья.
– До свидания, моя дорогая, – тем же тоном искренней любезности сказал Феликс. – Счастливого пути.
Еще две женщины прошли мимо без единого слова. Следовавшая за ними Кэтрин одарила Феликса и Ройбена ослепительной улыбкой.
Да, морфенкиндеры, потому что от обычных людей исходил бы запах злости, а эти не пахли ничем.
Хокан Крост надолго остановил взгляд на Ройбене, но Феликс сразу же заговорил с ним в своей обычной жизнерадостной манере.
– Ты, Хокан, конечно, знаешь, что я всегда рад тебя видеть.
– О, конечно, дружище, – ответил Хокан глубоким мелодичным голосом. А в выражении его лица проглядывала не то задумчивость, не то тоска. – Нам надо встретиться, надо поговорить. – Оба раза он сделал явственное ударение на слове «надо».
– Я бы этого более чем хотел, – сердечно отозвался Феликс. – Разве мои двери когда-нибудь были закрыты для тебя? Тем более в зимний солнцеворот? Надеюсь вскоре снова увидеть тебя.
– Да, обязательно, – пообещал Хокан. Он казался встревоженным, и, когда он на мгновение снял маску, скрывавшую его чувства, и его тон сделался чуть ли не умоляющим, в его суровом лице вдруг прорезалось что-то трогательное. – У меня есть что тебе сказать, драгоценный Феликс. – Да, он просил, но не терял при этом достоинства. – Я хотел бы, чтоб ты меня выслушал.
– Обязательно. Неужели мы упустим возможность поговорить? Ройбен, это мой старый и очень дорогой мне друг Хокан Крост, – сказал Феликс, повернувшись к Ройбену. – Я был бы рад видеть его здесь в любое время дня или ночи.
Ройбен кивнул и пробормотал что-то вроде: «Да-да, конечно».
Хокан оглянулся на других гостей, толпившихся около выхода, и, поняв, что сейчас не время для долгих разговоров, вышел из павильона.
И они скрылись из виду – эти загадочные существа; все непонятные и тревожные разговоры продолжались две, от силы три минуты. Феликс многозначительно взглянул на Ройбена, а потом вздохнул с откровенным облегчением.
– Ты ведь узнал соплеменников, да?
– Да, – кивнул Ройбен. – Пожалуй, что узнал.
– Ну, а теперь забудь о них на некоторое время, – посоветовал Феликс и с новой энергией вернулся к церемонии прощания.
Сюзи Блейкли обняла Ройбена.
– Вы даже представить не можете, какая с нею произошла перемена! – прошептала ему пастор Джордж. – Она по-настоящему веселилась!
– Я видел. Очень рад за нее. И, прошу вас, поддерживайте со мною связь.
Они ушли.
Конечно, родные и ближайшие друзья остались подольше, а с ними Гэлтон, мэр Кронин, доктор Катлер и кое-кто из старых приятелей Стюарта, гомосексуалистов. Но потом даже Селеста с Мортом заявили, что устали и им нужно ехать, и Грейс, обняв по очереди всех Почтенных джентльменов, поцеловала на прощание Ройбена и уехала вместе с тетей Джози, кузиной Шелби и Клиффордом, дядей Томом и его женой Хелен.
В конце концов скрылись в ночи и друзья Стюарта (один из них, срывая голос, орал: «Аллилуйя!», безуспешно пытаясь попасть в мотив хора), и мэр с Гэлтоном, продолжавшие обсуждать какие-то подробности фестиваля в деревне, и огромные пластиковые занавеси входа под тент опустились, отгородив павильон от сырой ветреной темноты. В большом зале закрыли и заперли окна.
Потом они направились в кухню – Феликс решил лично поблагодарить горничных и вообще весь персонал службы доставки, участвовавший в обслуживании гостей. Может быть, Ройбен присоединится к нему? Ему хотелось бы воочию продемонстрировать Ройбену свой подход к таким вещам.
Ройбен с готовностью согласился поучиться – когда нужно было давать кому-то чаевые, ему всегда становилось не по себе.
Откуда ни возьмись появилась Лиза с большой кожаной сумкой; из нее Феликс один за другим извлекал конверты для каждого – персонально! – повара, официанта или официантки, горничной, уборщика и вручал их со словами благодарности. Показав пример, он начал передавать часть конвертов Ройбену, а тот попытался имитировать непринужденную манеру старшего товарища и обнаружил, насколько легко преодолеть неловкость при вручении денег, когда при этом смотришь человеку прямо в глаза.
Под конец они вручили такие же конверты изрядно обалдевшим от этого подросткам-волонтерам, которые помогали гостям в поисках нужных помещений и развлекали их рассказами о доме, в котором состоялся прием. Молодежь явно не ожидала такого внимания к своим персонам и пришла в неподдельный восторг.
Остальные Почтенные джентльмены куда-то разбрелись. Вскоре остались только Лиза, Жан-Пьер и Хедди, которые устраняли мелкие недоделки, оставшиеся после работы уборщиков, и Феликс – он рухнул в глубокое кресло и стряхнул с ног лаковые туфли.
Ройбен стоял рядом, потягивал из чашки горячий шоколад и смотрел в огонь. Он хотел сказать Феликсу, что видел Марчент, но пока что не мог набраться решимости. От этого настроение Феликса могло резко испортиться – да, пожалуй, и у него самого тоже.
– Сейчас я втихомолку проживаю заново каждую минуту этого вечера, – весело сообщил Феликс, – и спрашиваю сам себя, что я мог бы сделать лучше и что нужно будет сделать на следующий год.
– Знаете, большинство присутствовавших просто никогда не видели ничего подобного, – ответил Ройбен. – Сомневаюсь, чтобы моим родителям за всю жизнь хоть бы раз пришло в голову устроить большой прием – пусть не такой, как у нас, но достаточно многолюдный. – Он сел в ближайшее клубное кресло и сознался, что бывал на симфоническом концерте лишь четыре раза в жизни, а «Мессию» Генделя слушал только один раз, да и то заснул во время исполнения. Ну, а приемы всегда наводили на него тоску: там обычно подавали какие-то скудные закуски на пластиковых одноразовых тарелках, в таких же стаканах белое вино, не оставляющее следов ни на коврах, ни на скатертях, а народ изнывал от желания скорее уйти. В последний раз он повеселился еще в Беркли, на вечеринке, куда каждый приходил со своей бутылкой, а из еды была только пицца, от которой каждому досталось лишь по небольшому кусочку.
И тут его словно подбросило: он вспомнил о Филе. Он-то наверняка еще где-то здесь!
– Боже всемогущий! Где мой отец?
– О нем позаботились, мой мальчик, – успокоил его Феликс. – Ему отвели лучшую комнату в середине восточного крыла. Лиза проводила его туда и убедилась, что у него есть все, что нужно. Я думаю, что он решил остаться здесь, но не хочет навязываться.
Ройбен откинулся в кресле.
– Но, Феликс, ведь завтра будет наш собственный Солнцеворот. – Печаль, с которой он обычно думал о том, что родителей относит все дальше и дальше от него, вдруг куда-то делась. В конце концов, в этом не было ровно ничего нового.
– Мы попросим у него прощения за то, что будем отсутствовать в эту ночь, и уйдем в лес. Скажем, знаешь ли, что это европейский обычай. Ну, что-то в этом роде. Я сам поговорю с ним. Не сомневаюсь, что он охотно пойдет нам навстречу и позволит соблюсти традиции. Ведь твой отец – глубокий знаток истории, он хорошо осведомлен об обычаях европейских язычников. Он чрезвычайно начитан. И к тому же у него есть кельтский дар.
Ройбен снова встревожился.
– Сильный дар?
– Думаю, что да, – ответил Феликс. – А разве ты сам не знаешь?
– Мы с Филом никогда не говорили об этом. Помнится, он упоминал о том, что его бабушка могла видеть призраков и что он сам их видел, но, пожалуй, больше ничего. У нас дома разговоры на такие темы были не слишком популярны.
– Уверен, что это далеко не все. Но главное, что тебе совершенно незачем тревожиться на этот счет. Я объясню, что мы отмечаем канун Рождества по собственному обычаю.
– Да, конечно… – пробормотал Ройбен. Лиза наливала ему в чашку следующую порцию горячего шоколада. – Да, конечно, так мы все уладим…
– Послушайте, я должен кое в чем сознаться, – сказал он и, дождавшись, пока Лиза выйдет из библиотеки, продолжил: – Сегодня тут была одна девочка…
– Знаю, мой мальчик. Я видел ее. И сразу узнал по газетным фотографиям. Когда она и ее старший друг пришли сюда, я приветствовал их и пригласил в дом. Они не ожидали, что это окажется так легко. Просили устроить им разговор с тобой. Я сказал, что мы рады видеть их на празднике, и убедил включиться в него. Объяснил, что они найдут тебя в главном зале. А потом видел тебя вместе с ними возле вертепа. Ты очень сильно поддержал малышку.
– Знаете, я ничего не раскрыл ей, во всяком случае намеренно. Я лишь пытался убедить ее в том, что Человек-волк действительно существует и что она не должна сомневаться в том, что видела…
– Не переживай. Я знаю, что ты сделал то, что следовало. Я не сомневался, что ты наилучшим образом справишься со всем этим, и удостоверился в том, что не ошибся.
– Феликс, я боюсь, что она могла что-то заподозрить… я мог сказать что-то такое… случайно сказать… и она могла узнать меня… ну, ей могло показаться на мгновение… У меня есть сомнения…
– Не переживай, Ройбен. Ты заметил, как мало народу разговаривало сегодня о Человеке-волке или пытались выяснить, что, где и как происходило? О, да, без упоминаний об этом не обошлось, но всех занимал в основном сам праздник. Так что давай лучше будем наслаждаться приятными воспоминаниями о том, что было сегодня. А если девочка станет тревожиться… что ж, когда будет нужно, мы с этим разберемся.
Последовала довольно продолжительная пауза, а потом Феликс сказал:
– Я заметил, что тебя удивил Хокан Крост и еще несколько гостей. Стюарт наверняка тоже в растерянности.
Сердце Ройбена вдруг сбилось с ритма.
– Это, судя по всему, морфенкиндеры.
Феликс вздохнул.
– Знал бы ты, как мало меня привлекает их общество.
– Мне кажется, я понял. Они заинтересовали меня, только и всего. По-моему, это естественно.
– Они никогда не одобряли моих действий и моего мировоззрения, – сказал Феликс. – Этот дом, мою прежнюю семью. И деревню; они никогда не понимали моей любви к деревне. Они не понимают моих поступков. И считают, что я сам виноват во многих моих неприятностях.
– Это я заметил, – сказал Ройбен.
– Но в Солнцеворот морфенкиндеры никогда не отворачиваются от своих сородичей. А я считаю, что вообще-то отворачиваться от них не следует никогда. Жить можно по-разному, и я предпочитаю жить в единстве – в единстве с моими сородичами, со всем человечеством, со всеми духами и со всем, что существует под солнцем. Я не считаю это какой-то добродетелью. Просто я не знаю иного способа обитать в этом мире.
– Но вы их не приглашали?
– Их я не приглашал, но ведь я пригласил весь мир. И они знали об этом. Меня их появление нисколько не удивило, и вполне понятно, что они могут присоединиться к нам и на празднике Солнцеворота. Если они придут, мы, конечно, примем их. Но, если честно, я не думаю, что они придут. У них есть своя традиция для этого праздника.
– Мне показалось, что этот Хокан Крост вам нравится, – заметил Ройбен.
– А тебе?
– Он производит впечатление, – признал Ройбен. – А голос у него прямо-таки обворожительный.
– Он всегда был немного поэтом и, конечно, оратором, – сказал Феликс, – он обладает изрядным обаянием и, можно сказать, притягательной силой. Черные брови, черные глаза, белая грива – незабываемая внешность.
– И к тому же он стар и опытен? – предположил Ройбен.
– О, да. Конечно, не так стар, как Маргон. Таких старых и таких повсеместно уважаемых, как Маргон, просто нету. А Хокан – наш родственник. В самом буквальном смысле. У нас много расхождений, но я не могу питать к нему неприязни. Тем более что у меня были основания для того, чтобы проникнуться уважением к Хокану. Вот из-за Хелены и Фионы, да, стоит беспокоиться.
– Это я тоже заметил. Но почему? Что их так раздражает?
– Да все, что я делаю. У них есть привычка лезть в чужие дела, но только когда это нужно им самим. – Было похоже, что тема заставила Феликса разволноваться. – Хелена – искренняя, она гордится своим возрастом и своим опытом. Но, по правде говоря, она очень молода в нашем мире, да и Фиона тоже, а уж рядом с нашей компанией тем более.
Ройбен сразу вспомнил неуместно назойливые расспросы Фионы насчет того, не собирается ли Фил поселиться в Нидек-Пойнте, и пересказал разговор Феликсу.
– Не могу понять, почему это так зацепило ее.
– Потому что она не такая, как мы, – ответил Феликс. – И вполне может обойтись без всех наших затей. Я всю жизнь, всегда жил среди людей. Здесь жило несколько поколений моих потомков. Это мой дом, и это твой дом. А ей лучше было бы держать свои дурацкие домыслы при себе. – Он тяжело вздохнул.
В голове Ройбена снова все пошло кувырком.
– Извини, – сказал Феликс. – Я вовсе не хотел тебя расстроить. Получилось, что Фиона меня как бы спровоцировала. – Он вдруг вскинул руку с поднятой ладонью. – Ройбен, только не вздумай переживать еще и из-за моих слов. Их совершенно не стоит бояться. Да, они более грубые и жестокие, чем мы. Но так уж получилось, что нам приходится, так сказать, делить с ними Америку. Могло быть и хуже. Американские континенты огромны, согласен? – Он негромко хохотнул. – Наших здесь могло бы быть куда больше.
– Значит, они стая и вожак у них Хокан?
– Не совсем так. Если стая и есть, то это стая женщин, которую возглавляет Хелена и в которую не входит Беренайси. Беренайси много времени проводила с ним, но в последнее время отошла. Хокан же ушел с ними, и уже довольно давно. Он страдает от своих собственных потерь, своих собственных трагедий. Думаю, Хокана приворожила Хелена. Эта группа долго держалась на Европейском континенте, но сейчас морфенкиндерам в Европе трудно, особенно тем, кто верит, что в зимний солнцеворот нужно приносить человеческие жертвы. – Он невесело усмехнулся. – Ну, а азиатские морфенкиндеры относятся к неприкосновенности своей территории куда трепетнее, чем мы. Так что они уже несколько десятков лет находятся здесь, в Америке, и, возможно, ищут себе какое-нибудь подходящее постоянное место. Не знаю. Я не напрашивался на их откровения. Откровенно говоря, я хотел бы, чтоб Беренайси рассталась с ними и переехала к нам, если, конечно, Фрэнк это перенесет.
– Человеческие жертвы!.. – Ройбен поморщился.
– О, на деле это не так страшно, как звучит. Они подыскивают какого-нибудь злодея – настоящего, неисправимого негодяя, убийцу, и накачивают беднягу наркотиками до полной утраты ощущений и сознания, а потом употребляют его как праздничное блюдо в ночь Йоля. Действительно, звучит это хуже, чем выглядит на деле, особенно если учесть, на что мы все способны. Мне это не нравится. Я не намерен сопровождать убийство негодяев церемониями. И тем более превращать его в ритуал. Ни за что!
– Понятно.
– Так что выброси это из головы. Говорят они много, но ни у кого-то из них, ни у всех вместе не хватит решимости что-то сделать.
– Кажется, я понимаю, что произошло, – сказал Ройбен. – Вас не было здесь двадцать лет. А теперь вы вернулись – все, – и они пришли взглянуть, не найдется ли здесь снова пристанища для них.
– Думаю, ты совершенно прав, – ответил Феликс с горькой усмешкой. – А где они были, когда мы находились в плену и боролись за собственную жизнь? – Он даже повысил голос. – Не объявились ни сном ни духом! Конечно, они не знали, где нас держали; по крайней мере так они говорили. И говорят. И будут говорить. А теперь мы вернулись в Северную Америку, и им стало, если можно так выразиться, любопытно, получается? Они напоминают мне мотыльков, которые летят из темноты на свет.
– Интересно, есть здесь кто-нибудь еще, кроме них, кто мог бы явиться на этот праздник?
– Маловероятно.
– А как насчет Хьюго, этого странного морфенкинда, которого мы встретили в джунглях?
– О, Хьюго никогда не покидает своей глуши. Сомневаюсь, что он через пятьсот лет вообще способен найти дорогу из джунглей. Он так и кочует по лесам из одного пристанища в другое. Когда его нынешнее жилище совсем развалится, он отыщет что-нибудь еще. Так что о Хьюго можешь смело забыть. Ну, а насчет того, может ли прийти кто-нибудь еще, – честно говоря, не знаю. Точное число и местонахождение морфенкиндеров никому не известно. Я могу сказать тебе кое-что еще – если ты пообещаешь сразу же выкинуть это из головы.
– Я попытаюсь.
– Мы не все принадлежим к одной расе.
– Господи помилуй!
– Почему-то я заранее знал, что эта новость тебя ошеломит. Ты аж побелел. Послушай, это все ничего не значит. Так что не волнуйся. Потому-то я и не люблю преждевременно обременять тебя излишней информацией. Об остальных пока что предоставь заботиться мне. Оставь мне этот мир с его мириадами бессмертных хищников.
– Вы сказали: мириады бессмертных хищников?
Феликс рассмеялся.
– Я шучу.
– Надеюсь, что да.
– Именно так. Ройбен, тебя очень легко дразнить. Ты всегда подыгрываешь.
– Но, Феликс, разве не существует каких-нибудь общих правил для всего этого?.. Ну, чтобы все морфенкиндеры признавали тот или иной закон или?..
– Вряд ли, – с плохо скрытым недовольством ответил Феликс. – Но у наших соплеменников есть традиции. Я тебе только что говорил о традициях празднования Солнцеворота. В этот день мы дружелюбно принимаем своих – и горе тому, кто нарушит этот обычай. – Он немного помолчал и добавил: – Не у всех морфенкиндеров есть место, чтобы должным образом, как это будет у нас, отпраздновать сердце года. Так что, если кто-то присоединится к нам в Модранехт, мы обязательно примем его.
– Модранехт, – улыбнувшись, повторил Ройбен. – Никогда не слышал, чтобы так называли Йоль. Во всяком случае вслух.
– Но само слово ты знаешь, да?
– Ночь Матери, – с расстановкой произнес Ройбен. – Из истории англосаксов Беды Достопочтенного.
Феликс негромко рассмеялся.
– Ты не устаешь радовать меня, мой дорогой книгочей.
– Ночь Матери-Земли, – добавил Ройбен, смакуя эти слова, свои мысли и радость Феликса.
Феликс немного помолчал, а потом продолжил:
– В старину – в старину даже с точки зрения Маргона – Йоль, праздник Солнцеворота, был поводом для встреч, для заверений в верности, в мирных намерениях, для признаний в любви, для учебы, для служения. Вот что много-много лет назад я узнал от учителя. Тому же самому он учил и Фрэнка, и Сергея, и Тибо. Именно это Йоль до сих пор значит для нас – для нас, – повторил он с подчеркнутым ударением, – время обновления и возрождения, и наплевать, что об этом думают Хелена и все остальные.
– Для любви, для учебы, для служения… – повторил Ройбен.
– Так что все не так ужасно, как ты можешь подумать, – вновь успокоил его Феликс. – Мы не произносим речей, не возносим молитв. Ничего подобного.
– Мне это вовсе не кажется ужасным. Это скорее похоже на некую всеобъемлющую формулу из тех, которые я ищу всю жизнь. И сегодня я это видел – видел в празднике, видел, как гости заражались этим ощущением, словно вдыхали какую-то чудесную отраву. Я видел, как очень многие вели себя совсем не так, как обычно. Сомневаюсь, чтобы моя родня так уж почитала всякие церемонии, праздники и торжества по случаю обновления. Можно подумать, что мир давно уже бесследно миновал все это.
– Э-э, в мире никогда ничего не проходит бесследно, – возразил Феликс. – А тем из нас, кто не способен стареть, необходимо отыскать какой-то способ отмечать течение лет, знаменовать наши стремления к обновлению духа и идеалов. Время не действует на нас, но мы вшиты в него. И если мы не будем следить за этим, то если будем жить так, будто времени не существует, тогда… тогда время может и убить нас. Черт возьми, именно во время Йоля мы укрепляемся в решимости попытаться стать лучше, чем были прежде, только и всего.
– Новогоднее очищение души, – сказал Ройбен.
– Аминь. А теперь давай забудем обо всех остальных и прогуляемся в дубраву. Дождь перестал. Пока здесь кипел праздник, у меня совершенно не было такой возможности.
– У меня тоже, и мне тоже хочется побывать там, – сказал Ройбен.
Быстро надев пальто, они вышли в чудесный сияющий лес..
Каким же спокойным и тихим предстал он в прекрасном мягком освещении; он очень походил на то заколдованное место, которое явилось Ройбену в тот вечер, когда он отправился сюда один.
Он вглядывался в теневые переплетения серых ветвей и думал, есть ли сейчас рядом с ними Лесные джентри, а если есть, то где они – на земле или высоко в кронах.
Они шли все дальше и дальше, мимо неубранных столов, оставшихся от приема, и все глубже погружались в сказочное сияние.
Феликс молчал, погруженный в собственные размышления. Ройбену очень не хотелось нарушать его сосредоточенность, портить его удовлетворенное и откровенно счастливое настроение.
Однако он чувствовал, что это нужно сделать. У него просто не было выбора. И так он слишком долго оттягивал. Да и вообще новость должна порадовать Феликса, так почему же он жмется? Почему тревожится?
– Сегодня я видел Марчент, – сознался он. – Причем видел не единожды и совсем не такой, как прежде.
– Неужели?! – Феликса его слова явно потрясли. – Где? Расскажи. Расскажи все, в подробностях. – В его голосе вновь прорезалась так несвойственная ему боль. Даже разговоры о других морфенкиндерах не вызывали у него столь заметного страдания.
Ройбен рассказал о том, как в первый раз увидел ее в деревне в обществе Элтрама, где она передвигалась так, будто была совершенно, полностью материальной, и о тех секундах в темном углу оранжереи, куда она явилась как будто в ответ на его призывы.
– Простите, что я не рассказал вам об этом сразу. Сам не могу объяснить, почему так получилось. Но я так переживал!..
– О, я все понимаю, – ответил Феликс. – Не вини себя ни в чем. Ты видел ее – вот что важно. Я-то все равно не смог бы ее увидеть, даже если бы ты сразу предупредил меня.
Он тяжело вздохнул, скрестил руки и обхватил себя за плечи, точно так же, как в первый раз, когда Ройбен заговорил с ним о призраке Марчент.
– Они прорвались к ней, – печально сказал он. – Именно так, как я и надеялся. И теперь могут увести ее прочь, когда на то будет ее воля. Они могут проложить свой путь, дать свой ответ.
– Но, Феликс, куда они уходят? Где они находились, когда вы воззвали к ним?
– Не знаю. Некоторые из них всегда находятся здесь. Некоторые постоянно скитаются. Они там, где лес гуще и темнее, где тише и спокойней. Я собрал их вместе. Вообще-то я звал Элтрама. А насчет того, действительно ли они уходят в какие-то недоступные дали, – ничего не могу сказать. Но собираться в одном месте или показываться по несколько раз – для них необычно.
– Значит, она станет одной из них?
– Ты видел только то, что видел. Я бы сказал, что это уже случилось.
– Но неужели мне так и не удастся поговорить с нею? – спросил Ройбен. Он понизил голос, но не потому, что опасался, что его подслушают Лесные джентри, а лишь потому, что сейчас он изливал Феликсу свою душу. – Я все же думал, что такое может случиться. Однако когда я увидел ее в оранжерее, то не попросил об этом. На меня навалилось оцепенение, я утратил способность разумно мыслить. Я даже не смог дать ей понять, насколько сильно мне нужен разговор с нею.
– Не забывай, что именно она пришла к тебе, – напомнил Феликс. – Это она пыталась говорить с тобой, она хотела о чем-то спросить тебя. И может быть, теперь она получила ответ.
– Молюсь, чтоб это было так, – ответил Ройбен. – Она казалась удовлетворенной. Она казалась целостной.
Феликс вдруг остановился, по-видимому, задумавшись; его глаза медленно скользили по лицу собеседника. Потом он слабо улыбнулся.
– Пойдем-ка назад, – сказал он, – что-то я начинаю мерзнуть. У нее будет время, чтобы поговорить с тобой. Много времени. Помни, что Лесные джентри не уйдут отсюда до Рождества и, вероятно, даже до Нового года. Им очень важно быть здесь в то время, когда мы устраиваем свой круг. Лесные джентри будут петь с нами и играть на скрипках, дудках и барабанах.
Ройбен попытался представить себе эту картину.
– Должно быть нечто неописуемое.
– Время от времени что-то меняется – в зависимости от того, что они сочтут нужным привнести в церемонию. Но они всегда любезны, всегда добры, всегда преисполнены искреннего стремления к обновленью. Они – самая суть любви к этой земле, ее сезонным переменам, процессам, в ней происходящим, и к ее возрождению как таковому. Могу заранее сказать, что человеческие жертвы в Солнцеворот их совершенно не привлекают. Напротив, это самый верный способ оттолкнуть их от себя. И, конечно, ты, Ройбен, очень им понравился.
– По словам Элтрама, – уточнил Ройбен. – Но я подозреваю, что его сердце похитила Лаура – когда ребенком прогуливалась по этим лесам.
– Ну, они как-никак называют тебя Хранителем леса, – сказал Феликс. – А ее – Госпожой леса. К тому же Элтрам знает, как ты страдаешь из-за судьбы Марчент. Сомневаюсь, чтобы он намеревался оставить тебя без каких-либо известий от нее. Уверен, что даже если дух Марчент покинет этот мир, Элтрам обязательно сообщит тебе что-нибудь еще до Нового года.
– И все же, Феликс, на что вы надеетесь для Марчент?
– На то же самое, на что надеешься и ты. Что она вскоре обретет покой и что она простит меня за ошибки, недостаток мудрости и просто глупые поступки. Ты, впрочем, не должен забывать и о том, что Лесные джентри довольно-таки рассеянны.
– То есть как?
– Все духи, призраки, все сущности, не имеющие физического тела, все они легко отвлекаются на всякую всячину, – пояснил Феликс. – Они не укоренены в материальном мире и потому не привязаны ко времени. И потому, случается, не понимают по-настоящему того, что причиняет нам боль. Это вовсе не необязательность и тем более не измена. Это всего лишь эфирная сущность духов. По-настоящему сосредоточиться на чем-то они способны, только пребывая в материальных телах.
– Припоминаю, что Элтрам говорил об этом.
– Да, и это важно. По теории Маргона, они, эти самые духи, не способны в действительности к моральному росту, если не находятся в материальной форме. Впрочем, мы зашли слишком далеко в лес, так что не будем вслух поминать Маргона. – Он рассмеялся. – Не стоит никого раздражать без необходимости.
Снова зарядил дождь. Ройбен видел, как капли плясали в свете лампочек, как будто были слишком легки для того, чтобы упасть на землю.
Феликс остановился. Ройбен замер рядом с ним.
Постепенно он стал замечать, что вокруг материализуются Лесные джентри. Как и раньше, они сидели на деревьях. Он видел, как неторопливо проступали их лица, видел их бесформенные одежды, согнутые колени, мягкие мокасины, видел устремленные на них с Феликсом бесстрастные глаза, видел личики детей, похожие на цветочные лепестки.
Феликс на незнакомом Ройбену древнем языке сказал им что-то, походившее по тону на цветистое приветствие. Но не остановился. Ройбен шагал рядом с ним.
Затем послышались хлопки, в кронах деревьев громко зашуршало, и внезапно вниз потоком посыпались мелкие зеленые листочки, которые, крутясь, словно в вихре, очень медленно опускались на землю. Лесные джентри вновь исчезали. А они в тишине продолжали свой путь.
– Они ведь все еще вокруг нас, да? – спросил через некоторое время Ройбен.
Феликс только улыбнулся.
Оставшись в одиночестве в своей комнате, переодевшись в пижаму и халат, Ройбен попытался записать впечатления нынешнего дня.
Ему хотелось сохранить живые картины, все еще стоявшие у него перед глазами, зафиксировать возникшие вопросы, особо отметить какие-то примечательные моменты.
Но очень скоро он поймал себя на том, что просто перечисляет в свободном порядке все, что происходило в течение дня, и записывает имена людей, которых видел и с которыми знакомился.
И список этот становился все обширнее и обширнее.
Ройбен был попросту слишком взбудоражен и переполнен впечатлениями для того, чтобы по-настоящему осознать, почему же все было так хорошо и весело и так не похоже на те приемы и вечеринки, которые ему доводилось прежде посещать или устраивать. Но он упорно записывал подробности, от простых до самых сложных. Для записей о Лесных джентри он придумал нечто вроде шифра: «наши соседи из лесных мест» и их «худосочные» дети. Едва он решил, что не может вспомнить больше ничего, как сразу же всплыли и хоралы в исполнении хоров и оркестра, и разнообразные блюда, от которых ломился стол, и, конечно, облик тех незабываемых красоток, которые ходили по этим комнатам, словно богини.
Немало времени он затратил на описание женщин-морфенкиндеров – Фионы, Кэтрин, Беренайси, Дорчеллы, Хелены, Клэрис. И когда он старательно восстанавливал в памяти цвет волос каждой, черты лиц, одеяния, ему вдруг пришло в голову, что их ни в коей мере нельзя было назвать красавицами – в общепринятом смысле этого слова. Но всех их выделяли изумительные волосы и то, что часто называют стилем. Тот, которым обладала каждая из них, смело можно было бы назвать королевским стилем.
Они были одеты и держались с потрясающей самоуверенностью. От них веяло бесстрашием. Но имелось и кое-что еще. От этих женщин исходил легкий, но ощутимый притягательный жар, по крайней мере так воспринял это Ройбен. Просто невозможно было зрительно представить себе любую из них и не ощутить его. Даже очаровательная Беренайси, жена Фрэнка, источала эту зазывную сексуальность.
Могла ли эта загадочная особенность быть следствием смешения свойств людей и морфенкиндеров, в результате которых возникли гормоны и феромоны совершенно новой и загадочной природы, оказывающие влияние на подсознание соплеменников? Возможно. Собственно, вероятнее всего, именно так и есть.
Он подробно описал Хокана Кроста – мужчину с глубоко посаженными черными глазами и огромными ладонями, и то, как тот вызывающе рассматривал его после того, как их познакомили. Отметил он и то, насколько иное впечатление производил Хокан, когда прощался с Феликсом, как тепло и чуть ли не заискивающе он держался. И, конечно же, глубокий текучий его голос, его изысканное произношение, убедительность тона.
Наверняка должны существовать какие-то признаки, позволяющие мужчинам-морфенкиндерам безошибочно узнавать друг друга, решил он, независимо от наличия тех или иных эротических сигналов – если такие имеются. Разве не почувствовал он сам нечто вроде чуть слышного тревожного звонка при первой встрече с Феликсом? Трудно сказать наверняка. А как насчет первых мгновений той злосчастной встречи с обреченным Марроком? Тогда ему показалось, будто весь мир обесцветился, словно был нарисован тушью тонким пером, а на его фоне морфенкинд сверкал многоцветьем масляных красок.
Он не записал слово «морфенкинд». Его не следовало доверять ни бумаге, ни даже самому закодированному компьютерному дневнику. Он написал: «Прежние вопросы остаются открытыми». И добавил: «Возможно ли среди нас презрение друг к другу?»
Естественно, он написал и о Марчент. Описал в подробностях ее появления, тщательно восстановив в памяти все их мельчайшие детали. Но, увы, оба появления вспоминались ему будто сны. Очень много деталей успело раствориться, стереться. И, опять же, ему приходилось очень осторожно подбирать слова. Его запись можно было бы назвать поэмой о воспоминании. Но у него стало легче на душе оттого, что положение Марчент в корне переменилось, что сегодня он не видел в ней и следа прежних боли и страдания. Зато увидел нечто другое, хотя и не знал, что именно. И общее впечатление все еще не позволяло ему окончательно утешиться. Но возможно ли, чтобы ему и этому призраку действительно удалось поговорить? Этого он желал всей душой, но в то же время и страшился.
Он уже начал было засыпать, как вдруг вздернулся от мысли о Лауре, Лауре, которая находилась одна, в лесу на юге, Лауре, заканчивающей немыслимую трансформацию в полноценного таинственного морфенкинда, о Лауре, его драгоценной Лауре, и вдруг поймал себя на том, что молится за нее и пытается понять, есть ли во Вселенной такой Бог, который прислушается к молитве морфенкинда за морфенкинда. Пожалуй, если Бог есть, то он, наверно, прислушивается к каждому, а если его нет… то на что же тогда еще надеяться? Сбереги ее – молил он, – сбереги ее от людей и зверей, сбереги ее от других морфенкиндов. Думая о ней, он не мог не вспоминать о неестественно властолюбивой Фионе. Нет. Это его Лаура, и они вместе пойдут по неведомому пути познания и опыта.

20

Никогда еще за всю жизнь у Ройбена не было столь скоротечной недели. Присутствие его отца в имении принесло куда больше радости, чем он ожидал, особенно если учесть, что все его обитатели радостно приняли Фила и единогласно считали, что Филу следует остаться здесь. А у Ройбена полностью вылетели из головы всякие посторонние мысли.
Дом же тем временем приходил в себя после приема и двигался навстречу рождественскому сочельнику.
К вечеру вторника от павильона почти ничего не осталось – деревянный барьер, заслонявший от ветра, тенты и взятую напрокат мебель убрали. Вертеп с мраморными статуями и всю подсветку сразу же перевезли в Нидек и выставили для всеобщего обозрения в старом театре напротив «Таверны».
Световые гирлянды на фронтонах, окнах и в дубраве оставили. Феликс сказал, что их нужно сохранить до Двенадцатой ночи – праздника Богоявления, шестого января, потому что так требует традиция, да и люди, несомненно, будут еще гулять по лесу.
– Но только не в рождественский сочельник, – уточнил он. – В эту ночь мы будем праздновать Йоль, и в лесу должно быть темно.
В среду привезли книги Фила, а с ними и внушающий благоговение старинный дорожный сундук, с которым Эдвард О’Коннел, дедушка Фила, некогда приехал из Ирландии. Фил тут же углубился в воспоминания о старике, и Ройбен узнал много нового о давнем общении его отца – тогда еще мальчика – и прадеда. Фил утратил дедушку и бабушку к двенадцати годам, но очень живо и ясно помнил их. И никогда прежде не рассказывал Ройбену о них так много и подробно. А Ройбену хотелось еще и еще расспрашивать о них. Ему хотелось расспросить и о способности видеть призраки, но он пока что не смел коснуться этой темы. Не сейчас, не так рано, не перед самым порогом рождественского сочельника, когда между ним и отцом должен будет опуститься непроницаемый занавес.
Все эти размышления вернули Ройбена к воспоминаниям о морфенкиндерах, присутствовавших на приеме, – эти воспоминания до сих пор продолжали немного тревожить его, – и к предвкушению воссоединения с Лаурой на празднике Йоля.
В четверг Маргон за завтраком между делом предупредил, что если на празднике появятся «странные незваные гости», не следует обращать на них особого внимания. Стюарт сразу же засыпал его вопросами, на что Маргон ответил:
– Ты знаешь, что наш род очень древний. Морфенкиндеры есть в самых разных концах мира. Почему бы им не оказаться здесь? Думаю, ты давно уже обратил внимание на то, что мы живем стаями, как волки, и у каждой стаи есть своя территория. Но мы все же не волки и не деремся с теми, кто время от времени заходит на нашу территорию. Мы терпим их присутствие до тех пор, пока они не уходят. Так заведено исстари.
– Но я же своими глазами видел, что вы их терпеть не можете, – возразил Стюарт. – А эта Хелена – она же страх наводит одним своим видом. Они что, любовники с этим типом… Хоконом? И, знаете, я просто не могу связать эту неприязнь с нашим врожденным умением различать добро и зло, о котором вы так часто говорите. Что будет, если вдруг возненавидишь совершенно невинного и честного своего собрата морфенкинда?
– Дело в том, что в нас нет ненависти! – сказал Сергей. – Наш непреложный закон – никогда не ненавидеть и никогда не ссориться. Однако осложнения иногда случаются, что да, то да. На мой взгляд, сейчас мы имеем дело с одним из таких осложнений. Впрочем, они быстро заканчиваются, как это бывает у волков, а мы живем дальше, время от времени отыскивая себе какое-нибудь мирное и тихое место в другом конце мира и объявляя его своим.
– Не исключено, что именно это их и волнует сейчас в первую очередь, – негромко произнес Тибо. Потом он сделал паузу, взглянул на Маргона и, не дождавшись возражения, продолжил: – Мы некогда заявили свои претензии на эту часть света и понемногу наращиваем свои силы, что может… ну, скажем, вызывать зависть у некоторых.
– Это совершенно не важно, – ответил, повысив голос, Маргон. – Наступает Йоль, и мы, как всегда, примем на нем всех – даже Хелену и Фиону.
Конец дискуссии положил Феликс, сообщивший, что гостевой дом вполне готов для того, чтобы принять Фила, и ему хотелось бы проводить туда и отца, и сына, чтобы они посмотрели дом. Он сознался, что втайне негодовал на рабочих, которые не успели закончить работы до приема, но все же снял их с гостевого дома и переключил на более неотложные работы.
– Но сейчас для твоего отца все готово, – сказал он Ройбену, – и я сгораю от нетерпения показать ему будущее жилье.
Они сразу отправились к Филу, который только-только сам закончил завтрак, и втроем отправились на короткую прогулку под моросящим дождем.
Рабочих там уже не было; весь строительный мусор они убрали, и «маленький шедевр» – так Феликс называл это здание – был полностью готов для осмотра.
Это был просторный коттедж с островерхой крышей, покрытой серебристо-серым гонтом, и каменной трубой. По обе стороны от двустворчатых дверей были разбиты клумбы, которым весной предстояло вспыхнуть цветочным многоцветьем, а на стенах были укреплены решетчатые шпалеры, ожидавшие тепла, чтобы стать опорой для виноградных лоз.
– Мне сказали, что это всегда было одним из самых красивых мест во всем имении, – пояснил Феликс. За коттеджем восстановили небольшое патио из старых, теперь заново отшлифованных каменных плит, где Фил сможет бывать весной и летом. Здесь тоже предусматривался красивый цветник. Это место подходит для гераней, сказал Феликс. Герани любят морской воздух. Это будет замечательное зрелище, пообещал он. За шпалерами росли огромные старые рододендроны; Феликс пообещал, что когда они расцветут, здесь будет пышное облако из пурпурных лепестков. Ему рассказывали, – сообщил Феликс, – что в прежние времена дом был целиком увит жимолостью, и бугенвиллеей, и плющом, и он решил, что так должно быть и впредь.
За домом, на самом краю патио, возвышался мощный куст карликового дуба, у серых корявых стволов которого примостилась старинная чугунная скамейка.
Когда Ройбен впервые приехал сюда и познакомился с Марчент, этот дом представлял собой всего лишь полусгоревшую руину, прячущуюся за порослями папоротника и вьюнков среди пышных монтеррейских сосен.
Маленький дом для гостей стоял почти на самом краю обрыва; из его больших окон со сложным переплетом из множества мелких рам открывался ничем не загороженный вид на темно-серую, аспидную ширь океана. Пол из толстых широких идеально отполированных половиц почти сплошь покрывали красивые толстые ковры и коврики, в ванной оказались мраморная душевая кабина и ванна, достойная королевских особ; по крайней мере, так утверждал Фил.
В просторной спальне (она же гостиная) хватило места и для дубового кресла-качалки, стоявшего возле большого камина в сельском стиле, и для кожаного кресла с откидной спинкой, и для примостившегося под окном прямоугольного дубового стола. Кровать, расположенная у северной стены, напротив камина, имела в изголовье изогнутый торшер, при свете которого, вероятно, было бы очень удобно читать. А в дальнем правом углу стоял внушительный дубовый письменный стол, развернутый к комнате.
Слева от входной двери вела в мансарду деревянная лесенка с покрытыми пробкой ступеньками. Оттуда открывался наилучший вид на океан и близлежащие скалы, какой только доводилось видеть Ройбену, и Фил вполне сможет когда-нибудь работать здесь, ну, а сейчас, по его словам, уют этого домика более чем устраивал его.
Феликс лично подбирал сюда мебель, но сейчас он заверил Фила, что тот может обставить дом полностью по своему вкусу и выкинуть или заменить все, что его не устраивает.
Фил открыто восторгался обстановкой и искренне благодарил. И к вечеру удобно устроился в новом доме.
На столе он поставил свой компьютер и любимую медную настольную лампу и снисходительно согласился терпеть рядом с ними новенький телефонный аппарат, по которому, как он предупредил, все равно не станет никому отвечать.
Встроенные книжные полки, примыкавшие к большому камину из дикого камня, вскоре заполнились прибывшими из Сан-Франциско картонными коробками, рядом выросла горка дров, а в маленькой кухоньке появились любимая кофемашина Фила, в которой варился несравненный эспрессо, и микроволновая печь – по его словам, это было все, что требовалось ему для отшельнической жизни, о которой он всегда мечтал. Еще в кухне стоял у окна маленький столик на двоих человек.
Лиза набила холодильник йогуртами, свежими фруктами, авокадо, помидорами и прочей всячиной, которой можно было бы питаться в любое время суток, но несколько раз подчеркнула, что вовсе не намерена оставлять его здесь в одиночестве на произвол судьбы.
На кушетке появилось выцветшее лоскутное одеяло, сшитое, по словам Фила, его бабушкой Элис О’Коннел. Ройбен увидел его в первый раз и пришел в восторг (хотя и не сказал об этом вслух) оттого, что отцу удалось сохранить столь старинную семейную реликвию. Фил сказал, что на одеяле изображен свадебный узор и что бабушка изготовила его к свадьбе. Из сундука появилось на свет еще несколько вещей, в том числе маленький белый молочник, принадлежавший бабушке Элис, и несколько старых посеребренных ложек с инициалами О’К на ручках.
Когда отец доставал из сундука все эти сокровища, Ройбен подумал, что наверняка он хранил их там все эти годы, и застелил кровать этим покрывалом, потому что решил, что здесь это можно сделать.
Хотя Фил и уверял, что ему совершенно не нужна большая телепанель, висевшая над камином, вскоре оказалось, что телевизор постоянно работает с включенным звуком и воспроизводит один за другим DVD из его собрания, которое он называл коллекцией великих фильмов.
Передвижение по неровным тропинкам тоже не должно было вызывать у Фила каких-либо трудностей. Порывшись все в том же сундуке, он извлек оттуда очередную фамильную реликвию – дубинку, принадлежавшую все тому же Эдварду О’Коннелу. С одного конца эта толстая прекрасно отполированная палка увенчивалась тяжелым набалдашником, которым, вероятно, было удобно бить по головам, в целом же из нее получилась прекрасная трость для дальних прогулок, во время которых Фил надевал на голову мягкую шерстяную кепку из наследства все того же Эдварда О’Коннела.
С кепкой на голове и тростью в руке Фил часами пропадал в обширных нидекских лесах, невзирая на погоду – хоть в солнце, хоть в дождь, – и возвращался, случалось, намного позже ужина. В таких случаях Лиза усаживала его за стол в кухне и заставляла съесть тушеного мяса с хлебом. Лиза приходила во флигель и по утрам, с завтраком для Фила, но частенько он уходил гулять еще раньше. В таких случаях она оставляла еду на кухне и лишь застилала его постель, убирала в доме.
Ройбен много раз подходил к флигелю, намереваясь поговорить с отцом, но каждый раз заблаговременно замечал, что тот энергично колотит по клавишам компьютера, и, немного постояв снаружи, возвращался вверх по склону. Ближе к концу недели к Филу стали заглядывать то Сергей, то Феликс, чтобы наскоро перекинуться какими-то соображениями об истории человечества, или о поэзии, или о драме. Феликс позаимствовал у Фила двухтомник Э.К. Чемберса «Средневековый театр» и часами сидел в библиотеке, упиваясь ее содержанием и восторгаясь меткостью заметок, которые Фил в обилии делал на полях.
Все должно было получиться – собственно, для того и делалось, – и Феликс посоветовал Ройбену больше ни о чем не тревожиться.
Важно было и то, что все Почтенные джентльмены питали к Филу искреннюю симпатию и по-настоящему обрадовались, когда однажды он явился в столовую, где все обитатели дома сидели за вечерней трапезой.
Лиза чуть ли не силой усадила Фила за стол, и началась интереснейшая беседа об особенностях шекспировской лексики и стиля, которые, хотя многие и принимают их ошибочно за характерные черты литературы той эпохи, вовсе не типичны для нее, их можно даже счесть мистическими; именно такие вещи и интересовали Фила сильнее всего. Маргон знал наизусть большие куски текста из разных шекспировских произведений, и они с наслаждением перебрасывались цитатами из «Отелло». Но превыше всего Фил ценил «Короля Лира».
– Должно быть, я сошел с ума, в горячке брежу, – произнес Фил. – По всем признакам так и должно быть, но это не так. Я здесь и так счастлив, как не был многие годы.
Конечно, Стюарт тут же засыпал его множеством вопросов о пьесе. Действительно ли король был безумен? Если нет, то какая же это трагедия? И почему он свалял такого дурака: раздал дочерям все свои владения?
Фил только смеялся, так и не давая каких-то внятных ответов, и лишь под конец сказал:
– Возможно, сынок, гениальность этой пьесы в том, что даже если все, что ты говоришь, правда, нам все равно нет до этого никакого дела.
Все до одного Почтенные джентльмены и даже Стюарт с глазу на глаз говорили Ройбену, что Фил очень им нравится и что они хотели бы, чтобы он каждый вечер обедал с ними. Стюарт выразил свое мнение так:
– Знаешь, Ройбен, ты счастливчик. Даже папаша у тебя такой клевый мужик!..
Насколько же все это не походило на обстановку в доме на Русском холме, где на Фила никто не обращал никакого внимания и даже Селеста не раз жаловалась Ройбену, что его отец просто невыносим. «Я так сочувствую твоей матери», – говорила она.
Вскоре появилось неопровержимое доказательство того, что Филу симпатизируют и другие таинственные существа. В пятницу вечером Фил вернулся в свой флигель жестоко изжаленный пчелами в лицо и в руку. Ройбен всполошился и попросил Лизу принести из главного дома бенадрил. Но Фил отмахнулся от помощи, сказав, что могло быть куда хуже.
– Я наткнулся на дуплистый дуб, – сказал он, – оступился и упал прямо в дупло. Пчелы всполошились, но, к счастью для меня, рядом оказались твои друзья, те лесные жители, которые были на ярмарке и на приеме.
– Так-так… И кто же именно из них? – поинтересовался Феликс.
– О, знаете ли, такой зеленоглазый темнокожий мужчина, исключительный человек… Элтрам. Да, его звали Элтрам. Могу сказать, что этот ваш приятель настоящий силач. Он вынес меня из пчелиного гнезда, просто поднял на руки и вынес. Все могло бы кончиться куда хуже. Меня три раза ужалили вот сюда, а он просто возложил руки на ужаленное место… Знаете, у него какой-то особый дар. Он в самом буквальном смысле исцелил меня. Совершенно нет боли.
– Лучше все-таки прими бенадрил, – сказал Ройбен.
– Очаровательные, просто очаровательные люди. Кстати, где они живут?
– Можно сказать, по всему лесу, – ответил Ройбен.
– Нет, я имею в виду: где они живут? Где у них дом? Они были так милы. Я хотел бы пригласить их на кофе. Мне очень понравилось их общество.
В комнату стремительно вошла Лиза.
Ройбен уже держал наготове стакан с водой.
– Вам не следует заходить в тот район, – сказала Лиза. Там поселились африканские пчелы-убийцы, а они очень агрессивны.
Фил рассмеялся.
– Но, Лиза, откуда же вы знаете, где именно я гулял?
– Мне сказал Элтрам, – ответила она. – Очень хорошо, что ему пришло в голову поискать вас.
– Я как раз говорил Ройбену, что они очаровательные люди, эта семья. Он и рыжая красавица Мара.
– Не помню, чтобы я когда-нибудь встречался с Марой, – сказал Ройбен, пытаясь совладать с голосом, который внезапно начал срываться.
– Ну, как же, она была на ярмарке в городе, – с готовностью пояснил Фил. – Не знаю, была ли она на приеме. Прекрасные рыжие волосы и чистая кожа, прямо как у твоей матери.
– И все равно, Фил, держитесь подальше от этой части леса, – строго сказала Лиза. – И примите эти таблетки, чтобы не было лихорадки.
В субботу Ройбен отправился в Сан-Франциско, чтобы забрать подарки для родных и друзей. Все запланированное он заказал заранее по телефону или Интернету через торговцев антикварными книгами, сейчас же лично осмотрел каждую покупку, прежде чем их упакуют с приложением соответствующей открытки. Для Грейс он подобрал мемуары какого-то так и оставшегося безымянным врача, в которых он описывал свою долгую и героическую медицинскую практику в условиях фронтира. Для Лауры – первые издания «Дуинских элегий» и «Сонетов к Орфею» Рильке. Для Маргона было заготовлено одно из самых ранних изданий автобиографии Т.Э. Лоуренса, а для Феликса, Тибо и Стюарта – замечательные старые издания нескольких английских авторов, сочинявших романы о призраках – Эмили Эдвардс, Шеридана Ле Фаню и Элджернона Блэквуда, – которые Ройбен особенно ценил. Сергею, Фрэнку и Лизе он приготовил собрания путевых заметок, Хедди и Жан-Пьеру – сборники английской и французской поэзии. Для Селесты был заказан подарочный экземпляр – в кожаном переплете – автобиографии Кларенса Дэрроу, а Морту – антикварное издание «Дома о семи фронтонах» Хоторна, которого, как он знал, Морт очень любил.
Джиму он приобрел книги о кинорежиссерах Робере Брессоне и Луисе Бюнюэле и первое издание эссе лорда Актона. Стюарту также были куплены прекрасные книги Дж. Р.Р. Толкина, К.С. Льюиса, сборник работ «Инклингов», а также новые стихотворные переводы романов о сэре Гавейне и Зеленом рыцаре.
И, наконец, для Фила он добыл собрание пьес Шекспира под редакцией Джорджа Лаймена Киттреджа в издании «Джинн и компания» – почти миниатюрные томики, каждый в индивидуальном переплете, – которое Фил очень любил еще в свои студенческие годы. Получилась весомая стопка книг в отличном состоянии, прекрасно отпечатанных на прекрасной бумаге, без каких-либо пометок и дефектов.
В довершение всего он добавил к своим покупкам несколько книг поновее – книг Тейяра да Шардена, Сэма Кина, Брайана Грина и еще нескольких авторов, – а потом отправился за подарками иного рода. Обожаемой домоправительнице Рози он купил духи, сумочку и несколько милых безделушек. Для Лизы отыскал в сан-францисском магазине красивую камею, для Жан-Пьера и Хедди – кашемировые кашне. И лишь тогда решил, что этого достаточно.
Явившись в дом на Русском холме и не застав там ни одной живой души, он сложил подарки под елку и отправился домой.
Все утро понедельника он писал для Билли большую статью об изменениях отношения к Рождеству и Новому году в Америке, начиная от запрета любых рождественских праздников в первый период существования колоний и до современного общественного неодобрения коммерциализации праздников. Он писал и ощущал себя совершенно счастливым оттого, что может сочинять эссе на свободную тему, чему, безусловно, всегда отдавал предпочтение перед всякими репортажными заметками. В голове у него уже крутилась мысль написать исторический обзор рождественских обычаев. Он вспоминал нанятых Феликсом артистов в средневековых костюмах и думал о том, много ли народу знает, что такие ряженые некогда были обязательной принадлежностью празднования Рождества.
Билли не пыталась навязать ему каких-нибудь заданий. (Она несколько раз – слишком уж много раз! – повторяла, что понимает его отношение к Сюзи Блейкли. Это, конечно же, были намеки, которых он предпочел не понимать.) Но его эссе тоже нравились ей, и она говорила ему об этом при любой возможности. Такие статьи придают «Обзерверу» дополнительный вес, говорила она. Найденные им графические иллюстрации Викторианской эпохи привели ее в полный восторг. Она уже подумывала о том, чтобы привлечь его к анализу искусства в Северной Калифорнии, может быть, поручить ему обзоры постановок мелких театров в разных городах или музыкальной жизни в Винной стране. Ройбену такая перспектива, в общем-то, нравилась, а как насчет Шекспировского фестиваля в Ашленде (Орегон)? Да, сказал Ройбен, он с удовольствием поработал бы там. И сразу же вспомнил о Филе. Не захочет ли Фил поехать туда вместе с ним?
В пятницу из Европы прибыли еще двое «служащих» – молодые женщина и мужчина, Генриетта и Петер, представившиеся как секретари и помощники Феликса, – но уже на следующий день выяснилось, что они работают под началом Лизы и делают все, что она им поручает. Эта светловолосая парочка – они походили друг на дружку, как брат и сестра, – были, по их словам, швейцарцами по происхождению, но говорили о себе очень мало и бесшумно передвигались по дому, и были готовы выполнить любое пожелание главных обитателей Нидек-Пойнта. Генриетта часами сидела в бывшем кабинете Марчент около кухни, изучая бюджет имения. Стюарт и Ройбен, тайком переглядываясь между собой, изучали манеры поведения этой пары и ее практически безмолвное общение.
Ройбен получил от Сюзи Блейкли короткое сообщение, в котором говорилось: «Праздник мне очень понравился, и я запомню его на всю жизнь». Он подумал, что написать такую длинную фразу, притом без ошибок, было для нее довольно трудно, и ответил, что надеется, что у нее будут рождественские праздники куда лучше этого и что он всегда рад ее электронным письмам или звонкам. Письмо от пастора Джордж было куда длиннее. Она написала, что настроение у Сюзи стало заметно лучше и она захотела подробно рассказать обо всем своим родителям, хотя те так и не верят, что ее спас знаменитый Человек-волк. Сама же пастор Джордж собирается в Сан-Франциско, чтобы разделить ленч с отцом Джимом и посмотреть его церковь в Тендерлойне.
Каждую ночь Ройбен просыпался перед рассветом. Каждую ночь он подолгу бродил по коридорам на всех этажах, безмолвно призывая Марчент для беседы. Но так и не видел ни малейших признаков ее присутствия.
В воскресенье днем дождь ослабел, и Фил с Ройбеном отправились на продолжительную прогулку в лес. Ройбен признался, что до сих пор не осмотрел полностью свои владения. Феликс за ленчем сообщил, что намерен обнести оградой всю территорию, включая участки Дрекселов и Гамильтонов. Затея была грандиозной, но Феликс сказал, что ему это кажется необходимым, и сил на это у него вполне хватит – если, конечно, Ройбен даст согласие.
Еще он пообещал, что после Рождества покажет Ройбену и Филу дома, где некогда жили Дрекселы и Гамильтоны – большие старинные викторианские сельские особняки, которые можно перестроить и обновить так, чтобы они не утратили своего духа.
Ограда предусматривалась из металлической сетки в шесть футов высотой. Но в ней должно было иметься множество ворот; к тому же Феликс обещал позаботиться о том, чтобы каждый дюйм этого уродливого сооружения был спрятан за плющом и другими красивыми вьющимися растениями. Конечно, никаких запретов на прогулки по лесу не будет, об этом даже речи нет. Только туристам нужно будет входить через главные ворота, и у Ройбена и Феликса будет хоть некоторое представление о том, кто сейчас находится в окрестностях. Но будет и определенное время, когда будут распахиваться все ворота и туристы смогут свободно гулять по владениям. Да, «владение» лесом – дело несправедливое, но он хочет сохранить его и опять же глубоко изучить.
– Но ведь это не помешает бывать в лесу Элтраму и его родным? – спросил Фил.
Феликс на мгновение растерялся, но тут же овладел собой.
– О, конечно, нет. Они смогут бывать в лесах где и когда пожелают. Мне даже в голову не могло прийти как-то препятствовать им. Наши леса – их леса.
– Очень приятно это слышать, – сказал Фил.
В тот вечер Ройбен, поднявшись к себе, обнаружил на кровати длинную темно-зеленую бархатную мантию, а рядом – массивные тапочки из такого же материала. Мантия была снабжена капюшоном и доставала почти до полу.
Маргон объяснил, что это одежда для рождественского сочельника – в ней он пойдет в лес. Мантия походила на монашескую рясу – длинная, свободная, с широкими рукавами, – но в отличие от нее была снабжена шелковой подкладкой и не имела пояса, но застегивалась спереди на золоченые пуговицы. Вдоль кромок золотой нитью был вышит изящный узор. Это могли быть и какие-то письмена, очень похожие на восточные, наподобие тех, которыми порой что-то сообщали друг другу Почтенные джентльмены. От них веяло тайной и даже святостью.
Смысл такого переодевания был ясен сразу. В лесу им всем предстояло перевоплотиться в волков; при этом они без труда сбросят мантии наземь, а потом легко смогут снова надеть их. Ройбен с великим нетерпением ждал ночи. Стюарт смотрел на предстоящее с легким налетом цинизма. Ему очень хотелось узнать заранее, какого рода «церемонии» их ожидают. Но Ройбен был уверен, что предстоит нечто волшебное. По большому счету, его совершенно не интересовало, что именно произойдет. Ему было безразлично, явится туда Хокан Крост или загадочные женщины или нет. Феликс и Маргон тоже с нетерпением ждали столь важной для всех ночи, но казались при этом совершенно спокойными.
И Ройбен увидит Лауру. Наконец-то Ройбен будет с Лаурой. Этот рождественский сочельник обретет для них значение и высокий смысл брачной ночи.
Феликс уже объяснил Филу, что они будут встречать Рождество в лесу по неким старинным обычаям Старого Света, и очень просил прощения за то, что его не берут с собой. Фил встретил просьбу вполне благосклонно. Он проведет этот вечер так же, как делал всегда: будет слушать музыку, читать и, возможно, ляжет спать, не дожидаясь даже одиннадцати часов. И уж меньше всего на свете ему хотелось бы оказаться помехой для кого-то. Во флигеле с открытым окном, дыша океанским воздухом, Фил спал замечательно и обычно ложился спать часов в девять вечера.
И вот наступило утро рождественского сочельника. Оно было холодным и ясным, в ярко-белом небе вполне можно было ожидать появления солнца. Море впервые за много дней стало синим, испещренным белыми барашками волн. Прихватив подарки для отца, Ройбен отправился по открытому ветру склону во флигель.
Дома, в Сан-Франциско, они всегда обменивались подарками перед тем, как пойти к полуденной мессе, так что сочельник Рождества всегда был для Ройбена важным днем. Само Рождество было скорее просто днем отдыха. Фил уходил в свою комнату и смотрел свою любимую «Рождественскую песнь», Грейс же устраивала легкий стол для своих товарищей из больницы, в первую очередь для тех, кто жил далеко от дома и родных.
Фил уже проснулся и писал, сидя за столом. Он немедленно налил Ройбену полную чашку крепкого кофе итальянской обжарки. Маленький флигель можно было бы назвать воплощением слова «уют». На окнах висели ослепительно-белые сборчатые шторы – явно женский выбор, думал Ройбен, – но они были красивыми и смягчали суровый вид бескрайнего моря, который чем-то тревожил Ройбена.
Они сели рядом перед камином. Фил преподнес Ройбену небольшую книгу, обернутую в фольгу, и Ройбен сразу же раскрыл ее. Книга оказалась самодельной, Фил украсил ее собственноручными иллюстрациями. «Подражание Уильяму Блейку», – пояснил он с иронической усмешкой. Пролистав несколько страниц, Ройбен понял, что это собрание стихов, которые Фил писал на протяжении многих лет. Некоторые из них уже были опубликованы, но большую часть никогда не видел никто, кроме автора.
Заголовок оказался очень простым: «Моим сыновьям».
Ройбен был глубоко тронут. На полях каждой страницы змеились волосяными линиями виньетки, в которых образы сплетались, как в иллюминированных средневековых манускриптах, образуя лиственные орнаменты, в которых местами проглядывали какие-то простые бытовые предметы. То тут, то там в извилистых хитроумных переплетениях можно было увидеть то кофейную чашку, то велосипед, то маленькую пишущую машинку, то баскетбольный щит с мячом. Попадались и не очень искусные, но добродушные шаржи – на Джима, на Ройбена, на Грейс, на самого Фила. Одну страницу занимало нарочито примитивное изображение дома на Русском холме и его многочисленных комнатушек, забитых любовно подобранной мебелью и всякой прочей всячиной.
Фил никогда прежде не собирал свои стихи вместе. Ройбен был в восторге от книги.
– Ну, а твоему брату такой же экземпляр должен сегодня доставить «ФедЭкс», – сказал Фил. – Матери я тоже послал. Не читай сейчас ничего. Возьми это с собой в замок и читай, когда будет настроение. Поэзию следует воспринимать мелкими порциями. Без поэзии нетрудно обойтись. И никто не обязан ее читать.
Этот подарок оказался не единственным – их было еще два. Фил заверил Ройбена, что Джим получил точно то же самое. Во-первых, еще одна изготовленная Филом книга, носившая тоже весьма непритязательное название: «Наши предки в Сан-Франциско – посвящается моим сыновьям». Ройбен был на седьмом небе от счастья. Впервые в жизни ему захотелось узнать действительно все о семье Фила. Он вырос в гаргантюанской тени дедушки Спэнглера, торговца недвижимостью, заложившего основание огромному состоянию Спенглеров, но почти ничего не знал о Голдингах, и книга эта не была напечатана, а была написана от руки старомодным и очень разборчивым почерком Фила. В книге были и репродукции старых фотографий, которых Ройбен никогда прежде не видел.
– На это тебе тоже потребуется время, – сказал Фил. – Можешь читать понемногу хоть до конца жизни, если будет такое желание. А потом, конечно, передашь своему сыну. Впрочем, я намерен рассказать ему кое-что такое, о чем никогда не говорил ни тебе, ни твоему брату.
Последним подарком оказалась старая твидовая кепка, принадлежавшая дедушке О’Коннелу, – почти точно такая же, как та, которую Фил надевал на прогулки.
– Твоему брату я послал такую же. Мой дед никогда не выходил из дому, не надев на голову одну из этих кепок. А для будущего внука у меня в сундуке есть еще парочка таких.
– Знаешь, отец, таких замечательных подарков я никогда еще не получал, – сказал Ройбен. – Рождество получается просто изумительное. И чем дальше, тем лучше. – Он старательно скрывал непрерывно терзавшую его жгучую боль, боль, силу которой ему придется постигать всю жизнь, боль, вызванную тем, что для того, чтобы проникнуться интересом к своим предкам, ему пришлось навсегда порвать со своими родными и со всем людским родом.
Фил смерил его серьезным взглядом.
– Ройбен, должен сказать, что твой брат Джим – пропащий человек. Он заживо похоронил себя в католическом священстве, ложно истолковав свое положение. Он ведет свою борьбу в тесном и темном мирке. В нем нет ни магии, ни чудес, ни мистики. Но перед тобой раскрыта вся вселенная.
Если бы я мог приоткрыть тебе хоть самую малость, если бы я мог признаться тебе и попросить совета… Если бы… 
– Папа, а вот мои подарки! – бодро заявил Ройбен. И поставил перед отцом внушительную коробку.
Открыв первый томик и увидев, что это «Гамлет» в том самом изящном, карманного формата, издании «Джинн и компании», том самом, которым он с таким удовольствием пользовался еще будучи студентом, Фил прослезился. А обнаружив, что перед ним полное, без единого пропуска собрание шекспировских пьес, был изумлен. О таком – о полной коллекции – он даже мечтать не мог. Эти книги вышли из печати задолго до того, как он в юности впервые зашел в букинистический магазин.
Ему удалось сдержать слезы, и он негромко заговорил о времени, проведенном в Беркли – его он считал самым насыщенным периодом всей своей жизни, – когда он читал Шекспира, участвовал в постановках пьес Шекспира, жил Шекспиром, часами бродил под деревьями прекрасного старинного кампуса, шатался по букинистическим магазинам на Телеграф-авеню в поисках научных исследований, посвященных Барду, приходил в восторг каждый раз, когда в работе какого-нибудь проницательного критика находил почву для нового озарения или возможность взглянуть на ту или иную пьесу под непривычным углом зрения. Тогда он думал, что жизнь в научном мире захватит его навсегда. И ему больше всего на свете хотелось остаться в атмосфере книг и поэзии.
Но потом началось преподавание и повторение из года в год одних и тех же слов, и бесконечные заседания всяких комитетов, и скучные факультетские вечеринки, и непрерывные требования публиковать критические книги или статьи, для которых у него не имелось ровным счетом никаких идей. Тогда и подступила усталость от всего этого, и даже ненависть, а с ними и убеждение в своей посредственности и заурядности. Но эти томики вернули его в лучшее время его жизни – когда все было внове, когда он был полон надежд, когда все это еще не превратилось для него в скучнейшую рутину.
Тут появилась Лиза с обильным завтраком на двоих: омлет, сосиски, бекон, оладьи, сироп, сливочное масло, тосты и джем. Она быстро расставила все это на обеденном столике и налила свежего кофе. За ней пришел Жан-Пьер с кувшином апельсинового сока и блюдом имбирных кексов, перед которыми Фил никак не мог устоять.
Покончив с едой, Фил подошел к большому окну и долго смотрел на океан, на темно-синий горизонт, лежавший под прояснившимся кобальтовым небом. А потом сказал, что никогда и не надеялся на такое счастье, думать не мог, что в нем еще осталось так много жизни.
– Ройбен, как ты думаешь, почему люди не занимаются тем, чего действительно хотят? – спросил он. – Почему они так часто удовлетворяются тем, от чего становятся глубоко несчастными?! Почему мы легко смиряемся с утверждением о том, что счастья не существует? Посуди сам – сейчас я помолодел лет на десять по сравнению с тем, каким был всего неделю назад, и что же твоя мать? Ее нынешняя ситуация вполне устраивает. Вполне. Ройбен, я всегда был слишком стар для твоей матери. Слишком стар здесь, в собственном сердце, и, безусловно, во всех прочих смыслах. Когда у меня возникают хоть малейшие сомнения в том, что ей хорошо, я звоню, и говорю с нею, и прислушиваюсь к тембру ее голоса, к ее интонациям. Она совершенно счастлива тем, что живет сама по себе.
– Понимаю тебя, папа, – ответил Ройбен. – Примерно то же самое я чувствую, когда вспоминаю о годах, проведенных с Селестой. И понять не могу, почему я каждое утро просыпался с мыслями о том, что должен смириться, принять все как есть, пустить все своим чередом.
– Вот-вот… – пробормотал Фил и отвернулся от окна, пожав плечами и беспомощно всплеснув руками. – Спасибо, Ройбен, что пригласил меня пожить здесь.
– Папа, я хотел бы, чтоб ты вовсе не уезжал отсюда.
Выражение глаз Фила послужило ему достаточно внятным ответом. А тот вернулся к коробке с томами Шекспира и вынул «Сон в летнюю ночь».
– Знаешь, мне не терпится прочитать несколько отрывков отсюда Элтраму и Маре. Мара сказала, что никогда не слышала об этой пьесе. А Элтрам ее знает, местами даже помнит наизусть. Ройбен, я вот что придумал! Подарю-ка я Элтраму и Маре свой старый экземпляр комедий. Он где-то здесь. О, даже два! Я подарю им чистый, без пометок. Посмотри, что они мне подарили! – он повернулся и указал на стоявший на письменном столе букетик ярких полевых цветов, переплетенных побегами плюща. – Я и понятия не имел, что в это время года в лесу так много живых цветов. Они принесли его мне рано утром.
– Очаровательно! – похвалил Ройбен.
Во второй половине дня они поехали в прибрежный город Мендосино, чтобы погулять, пока погода позволяет. И поездка не обманула ожиданий. Дома викторианской архитектуры, из которых состоял центр городка, были украшены столь же радостно, как и в Нидеке, в магазинах суетились покупатели, отложившие рождественские покупки на последнюю минуту. Море успокоилось, а прекрасное синее небо со скользящими по нему белыми облаками поражало своим великолепием.
Но уже к четырем часам, когда они отправились домой, море вновь обрело аспидно-серый цвет и начал сгущаться вечерний сумрак. Ветровое стекло испещрили мелкие капли дождя. Ройбен подумал, что, когда он окажется в волчьей шкуре, ухудшение погоды не будет значить ровным счетом ничего, пусть даже на Нидек-Пойнт обрушится шторм, и попытался обуздать постоянно нараставшее нетерпение. Будет ли охота этой ночью? Хорошо бы. Он уже истосковался по охоте, и Стюарт наверняка тоже.
Он довольно долго пробыл в домике Фила, откуда позвонил Грейс и Джиму и поздравил обоих с Рождеством. Джиму предстояло, как всегда, служить всенощную в церкви Святого Франциска в Губбио; на службу собирались Грейс, Селеста и Морт. На следующий день он устраивал в трапезной своей церкви обед для бездомных и нищих из Тендерлойна.
В конце концов подошло время проститься с Филом. Как-никак до Рождества оставалось все меньше и меньше времени. Уже совсем стемнело, и дождь за окнами сменился туманом. Призывно манил лес.
Поднимаясь к дому, Ройбен обратил внимание на то, что все внешнее освещение в Нидек-Пойнте выключено. Развеселый трехэтажный дом, который так четко очерчивала по ночам праздничная иллюминация, исчез, вместо него осталась громадная черная глыба, поблескивающая стеклами, за которыми чуть просвечивал слабый свет. Фронтоны в сгущающемся тумане вообще были неразличимы.
Лестницу освещало лишь несколько свечей. А в своей комнате он обнаружил зеленую мантию с капюшоном и тапочки.
К одеянию добавился еще один предмет – огромный рог для питья, оправленный в золото и инкрустированный крошечными золотыми же фигурками и символами. По краю шла полоса чеканного золота, золотым был наконечник на острие; чтобы рог можно было носить на плече, его снабдили длинным тонким ремешком. Рог, красивый сам по себе, был слишком велик для буйвола или барана.
Ройбен взял рог в руки, чтобы рассмотреть получше, но ему помешал стук в дверь и приглушенный голос Феликса:
– Пора.

21

На лестнице теперь горела только одна свеча, и Ройбен, спускаясь по лестнице, ощутил пустоту и огромность дома.
Где-то вдали зловеще били барабаны.
Спустившись с крыльца черного хода, он с трудом различил в кромешной тьме пять фигур в мантиях с нахлобученными на головы капюшонами. Барабаны выбивали причудливую и немного пугающую дробь. А сквозь завывания ветра еле-еле доносились звуки флейт. Дождя, можно сказать, не было – в воздухе висела морось, больше похожая на туман, которая ощущалась, но не воспринималась на слух, но в отдаленных деревьях завывал ветер, приносивший с собой еще и какие-то ужасные стенания.
Он ощутил инстинктивный страх. Вдалеке можно было разглядеть отсвет костра, от которого на сердце вдруг потяжелело. Костер был большим, настолько большим, что задевал в душе глубинные струны тревоги. Но промокшему от долгого дождя лесу от этого дождя не грозила никакая опасность. Это он твердо знал.
Постепенно он начал различать тех, кто стоял рядом с ним. И тут громко чиркнула каминная спичка, и слабый огонек позволил разглядеть Маргона, державшего в руке длинный тонкий факел.
Факел тут же вспыхнул, и в его мятущемся свете обрисовались и остальные фигуры.
Ройбен отчетливо обонял горящую смолу, но не мог понять, какую именно.
Они гуськом направились в лес. Впереди шел Маргон с факелом. Похоже, барабанщики, хотя и находились вдалеке, знали об их приближении. В непрерывную призывную дробь малых барабанов вплелись басовитые вздохи больших, а затем над всем этим взмыли трубы. И тут же к этим инструментам присоединился высокий, гнусавый и чуть ли не устрашающий звук – вероятно, ирландской волынки.
А вокруг все хрустело, шуршало, чавкало и непрерывно перемещалось. Они углублялись в лес, переступая через камни и валежник, и Ройбен то и дело слышал негромкий, сдержанный смех. По сторонам извилистой тропинки он видел появлявшиеся и исчезавшие бледные пятна, лица Лесных джентри, и вдруг, в такт громовым раскатам, долетавшим издалека, раздалась чуть слышная мрачная музыка: жалобные ноты деревянных дудок, стук и звон тамбуринов и какое-то беспрерывное жужжание.
По его плечам и спине пробежал холодок – но холодок приятный. Ощущение собственной наготы под мантией обрело некий эротический оттенок.
Они шли все дальше и дальше. Ройбен начал ощущать во всем теле легкую щекотку, говорившую о начале превращения. Но тут Феликс поймал его за руку.
– Подожди, – негромко сказал он, подстроившись в ногу с Ройбеном, и тут же, когда тот споткнулся и чуть не упал, ловко поддержал его.
Барабаны звучали все громче. Самые большие замедлили свой бой до мерного, жуткого погребального ритма; завывания волынок сделались гипнотическими. Ветки секвой высоко над головами скрипели под тяжестью перемещавшихся по кронам Лесных джентри. Из кустов то и дело доносились резкие звуки разрываемых лоз или распрямляющихся веток, с силой хлещущих по соседним.
Впереди сквозь туман и густое переплетение веток и вьющихся лоз призывно манило могучее алое зарево.
По пути они то и дело сворачивали. Ройбен уже не мог понять, в каком же направлении они идут. Было ясно только то, что они подходят все ближе и ближе к костру.
Шедшие впереди фигуры в остроконечных капюшонах, перед которыми плыл далеко впереди одинокий мерцающий факел, казались ему незнакомыми, и реальным, похоже, внезапно оказался один Феликс, Феликс, шедший за ним следом, а его сердце вдруг устремилось к Стюарту. Страшно ли Стюарту? И страшно ли ему самому?
Нет. Невзирая на то что барабаны били все громче и невидимые музыканты вокруг отвечали им и вплетали в их поступь негромкие, но устрашающие ноты, он не испытывал страха. Под кожей снова защекотало, он чувствовал, как волосы на голове пытаются покинуть свое место, как волчья шерсть рвется наружу из-под человеческой кожи. Интересно, на барабаны, что ли, отзывается скрытый в его теле волк? Имеют ли барабаны какую-то тайную власть над зверем, власть, о которой он не имел никакого представления? Он деликатно, но строго боролся с трансформацией, отлично понимая, что вскоре она все же возьмет над ним верх.
Отдаленный огонь становился все ярче и, казалось, уже поглотил зыбкий огонек факела Маргона. В колеблющемся, пульсирующем зареве этого огня было что-то пугающее, что-то такое, что он воспринимал как глубокую и жуткую тревогу. Но огонь звал, и он, стремясь к нему, вдруг крепко схватил Феликса за руку.
Вдруг все предвкушения, которые он испытывал, нахлынули на него как дурман, и ему показалось, что он уже целую вечность бредет по темному лесу, и это ощутилось как величайшее, значительнейшее событие – быть вместе с остальными, идти на дальний свет, который мигает и переливается так высоко, как будто это пылает жерло вулкана или какая-то темная печь, невидимая за собственным светом.
В ноздри ему внезапно ударил резкий запах, насыщенный, густой запах диких кабанов, на которых ему так редко удавалось поохотиться, и сладкий, влекущий аромат глинтвейна. Гвоздика, корица, мускатный орех, яркая нотка меда, все это смешивалось с запахом дыма, запахом сосен, запахом тумана. И все это вместе переполняло его ощущения.
Ему показалось, что где-то в ночи он слышит гортанные вскрики кабанов, гортанное хрюканье, и его кожа вновь запылала огнем. Его внутренности свело от голода – голода по живому мясу.
Чем ближе они подходили к отчетливо ощущаемой стене черноты, над которой вздымались к небесам искры от неясно видимого теперь яростного пламени, тем громче разливалась вокруг песня без слов, исполняемая некими незримыми существами.
Внезапно огонь факела, который все так же держал над головой Маргон, начал подниматься, и Ройбен смутно различил очертания тех самых серых валунов, которые когда-то рассматривал при свете дня, и вся цепочка побрела вверх по крутому каменистому склону и вошла по сигналу Феликса в узкий извилистый проход, в который Ройбен смог протиснуться не без труда. В его ушах гремел барабанный бой, и снова, призывая, требуя поторапливаться, надрывно взвыли волынки.
Мир впереди взорвался ослепительными пляшущимися огненными языками.
Двигавшаяся перед ним темная фигура отступила в сторону, на открывшееся свободное место, и Ройбен, ослепленный на мгновение пламенем, оступившись в очередной раз, обнаружил, что стоит на плотно утоптанной земле.
Они оказались на просторной площадке.
Ярдах в тридцати от него ярился и трещал огромный праздничный костер, в его желто-оранжевом горниле лишь с трудом можно было разглядеть пылавшие там могучие бревна.
Огонь, похоже, находился в самой середине просторной площадки. Слева и справа от него, насколько хватал глаз, лежали, скрываясь, в конце концов, во мраке большие валуны.
Прямо у выхода из лаза, по которому они попали сюда, стояла группа музыкантов, которых легко было опознать, несмотря на пышные зеленые бархатные одеяния с капюшонами. Лиза била в литавры, гром которых сотрясал Ройбена до самых костей, а рядом с нею Генриетта и Петер играли на деревянных дудках, Хедди – на длинном узком барабане, а Жан-Пьер – на большой шотландской волынке. Откуда-то свысока доносилась бессловесная песня Лесных джентри и звуки скрипок, металлических флейт и звяканье цимбал.
Все это сливалось в песню ожидания, почитания и безусловной торжественности.
Впереди, между стеной валунов и огнем, стоял над тлеющим костерком огромный золотой котел, сверкавший так, будто сам был сделан из угольев, и Ройбен вдруг понял, что котел – это центр круга, который сейчас образовывали вокруг него морфенкиндеры.
Он шагнул вперед, чтобы занять свое место, и в ноздри ему ударил приятный пряный запах, исходивший от котла.
Музыка сделалась тише и замедлила темп. Воздух, казалось, затаил дыхание, и лишь барабан негромко рокотал, как дальний гром.
Слышались также хрюканье, глухое нутряное ворчание и взвизгивание кабанов, но животные, чувствовал Ройбен, были где-то надежно заперты. Он не сомневался в этом.
Морфенкиндеры между тем приблизились к котлу настолько, насколько позволял исходивший от него жар, и образовали круг. Они стояли не настолько близко друг к другу, чтобы взяться за руки, но достаточно для того, чтобы отчетливо видеть лицо каждого.
Затем справа от Ройбена, среди пляшущих теней по ту сторону костра, материализовалась еще одна, незнакомая, фигура, явно намеревавшаяся присоединиться к кругу, и когда откинула зеленый капюшон и стало видно лицо, Ройбен увидел, что это Лаура.
У него перехватило дыхание. Она же заняла место напротив и улыбнулась ему сквозь парок, поднимавшийся из котла. Все остальные приветствовали ее, кто громкими возгласами, кто одобрительным бормотанием.
Маргон возвысил голос:
– Модранехт! – проревел он. – Ночь Матери Земли и наш Йоль!
И тут же все остальные вскинули руки и громко заорали в ответ, Сергей испустил могучий гортанный вой. Ройбен тоже поднял руки и, напрягшись всем телом, тоже выпустил наружу вопль, распиравший его изнутри.
Внезапно стук литавр перешел в оглушительную дробь, сотрясшую Ройбена до глубины души, а флейты пронзительно застонали.
– Лесной народ, присоединяйтесь к нам! – объявил Маргон, все так же стоявший с воздетыми руками. В ответ ему из-за стены валунов разноголосо загремели барабаны, запели скрипки и дудки и рявкнули медные трубы.
– Морфенкиндеры! – продолжал Маргон. – Милости просим.
И из темноты появилось еще несколько фигур в мантиях с капюшонами. Ройбен ясно разглядел лицо Хокана, лицо Фионы и несколько фигур поменьше; судя по женственным очертаниям, это должны были быть Беренайси, Кэтрин, Хелена, Дорчелла и Клэрис. Они по очереди вступали в расширявшийся круг.
– Пейте! – призвал Маргон.
И все сошлись к котлу, погрузили в бурлящее варево инкрустированные рога, а затем, отступив, принялись пить глоток за глотком. Питье было нагрето как раз в меру: чтобы зажечь огонь в глотке и в сердце – чтобы воспламенить связи в мозгу.
Потом они снова наполнили рога и снова выпили.
Внезапно Ройбен зашатался, начал падать, и Феликс, стоявший справа, быстро поддержал его. Голова Ройбена кружилась, он неожиданно для самого себя негромко рассмеялся. Лаура, сверкнув глазами, улыбнулась ему. Она поднесла к губам сияющий рог. Она произнесла его имя.
– Сейчас не время слов, привычных для рода человеческого, – для стихов или проповедей, – кричал Маргон. – Мы собрались вовсе не для слов. Потому что все мы знаем все слова. Но как же оплакать потерю Маррока, не произнося его имя?
– Маррок! – закричал Феликс. И, шагнув к котлу, он погрузил туда рог и выпил.
– Маррок! – произнес Сергей. – Старый друг, дорогой друг.
И все, один за другим, сделали то же самое. В конце концов очередь дошла до Ройбена, и ему пришлось тоже наполнить рог и произнести имя убитого им морфенкинда.
– Маррок, прости меня! – крикнул он. И услышал откликнувшийся, словно эхо, голос Лауры:
– Маррок, прости меня.
Сергей снова зарычал, и теперь к нему присоединились Тибо с Фрэнком и с секундным отставанием Маргон.
– Маррок, этой ночью мы будем танцевать в твою честь, – крикнул Сергей. – Мы не знаем, куда ты ушел – во тьму или в свет. Мы приветствуем тебя.
– А теперь, – прокричал Феликс, – мы с радостью приветствуем наших юных соплеменников – Стюарта, Лауру, Ройбена. Это ваша ночь, мои юные друзья, ваша первая Модранехт в нашем кругу!
На сей раз все собравшиеся ответили ему дружным, пусть и нестройным, хором.
Мантии полетели наземь. Обнаженный Феликс воздел руки и в мгновение ока сделался Человеком-волком. Лаура напротив Ройбена так же восстала в наготе, сверкнув белизной; поднимавшийся над котлом парок нисколько не мешал разглядеть ее прекрасную грудь. Сергей и Тибо, стоявшие по обе стороны от нее, стремительно обрастали волчьей шерстью.
Ройбен громко и страшно ахнул. На него накатывалась волна желания, подхваченного раскрепощенностью от опьянения.
Мантия упала к его ногам, и он сразу же взбодрился от холодного воздуха.
Все вокруг менялись. Никто уже не пытался сдержать вой. Музыка превратилась в оглушительный грохот. Ледяные мурашки пробежали сначала по лицу и голове Ройбена, затем распространились на туловище и конечности, мышцы пронзила мгновенная боль, с какой они всегда обретали новую мощь и упругость.
Но видел он одну только Лауру, как будто во всей изумительно бескрайней вселенной не было никого, кроме Лауры, как будто трансформация Лауры была и его трансформацией.
Ройбена охватил ужас, такой же кошмарный, как в тот раз, когда он еще мальчиком увидел фотографию полового органа взрослой женщины; эти восхитительные и ужасные тайные уста – набухшие, влажные, прячущиеся за тонкой вуалью спутанных волос, – ужасные, как лик Медузы, завораживали его и грозили превратить его в камень. Но он не мог оторвать взгляда от Лауры.
Он видел, как темно-серая шерсть стремительно выросла на ее темени – одновременно то же самое началось и с ним, – как шерсть покрыла ее плечи, тогда же, когда на нем выросла пышная грива. Он видел, как тонкий сияющий пушок покрывал ее щеки и верхнюю губу, как ее рот превратился в такую же, как у него, черную, шелковистую полосу, как густой звериный мех закрыл ее груди, полностью спрятав от взгляда соски.
Окаменев, он смотрел в глаза Лауры, пылавшие тусклым огнем с массивной звериной морды, и видел, как она резко прибавила в росте, как подняла над головой мощные волчьи лапы, откуда к небу тянулись острые когти.
В нем пульсировали страх и вожделение, сводившие его с ума куда сильнее, чем запах кабанов, или гром ударных, или оглушительно визжавшие скрипки и дудки Лесных джентри.
Но тут в группе напротив него началось движение. Лаура поменялась местами сначала с Тибо, затем с Хоканом, затем с Сергеем, затем с кем-то еще, еще и, наконец, оказалась рядом с Ройбеном.
Он потянулся к ней, сжал в клыкастых лапах волчью маску, в которую превратилось ее лицо, и уставился в глаза, он смотрел и смотрел, стремясь постичь всю тайну чудовищного лица, которое видел перед собой, лица, покрытого серой шерстью, лица со сверкающими зубами, исполненного для него жутковатой красоты.
Она же внезапно обхватила его мощными – на удивление мощными – лапами, и он тоже обнял ее, прижался раскрытой пастью к ее рту, просунул язык между ее зубами. Они слились воедино, двое в непроницаемом покрове и наготе волчьих шкур, а все остальные вокруг выкрикивали их имена:
– Лаура! Ройбен! Лаура! Ройбен!
Музыка сделалась тише, перешла в явно танцевальный ритм, и в пляшущем зареве костра Ройбен увидел, что вокруг собираются Лесные джентри, Элтрам и другие, с длинными гирляндами из плюща и каких-то цветущих лоз, которыми они увенчали Ройбена и Лауру, просто обмотав их этими гирляндами. Откуда-то сверху на них посыпались лепестки. Белые, и желтые, и розовые лепестки – лепестки цветков кизила, роз, хрупкие, чуть помятые лепестки диких цветов. А Лесные джентри теснились вокруг и покрывали их едва ощутимыми, воздушными поцелуями, поцелуями, от которых оставался только цветочный аромат.
– Лаура, – прошептал он ей в ухо, – кость от кости моей, плоть от плоти моей!
И услышал в ответ произнесенные грубым звериным голосом ласковые и нежные слова:
– Возлюбленный мой Ройбен, куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить.
– И я с тобой, – ответил он. И тут же в его памяти всплыли недостающие слова: – И народ твой будет моим народом.
Им поднесли рога с вином, и они взяли рога и выпили, и обменялись рогами, и выпили снова, и вино стекало из их губ на густую шерсть. Как же мало это значило сейчас для них. Кто-то вылил полный рог вина на голову Ройбену, и сразу же он увидел, как такому же возлиянию подверглась и Лаура.
Он снова прижался лицом к ее лицу и почувствовал своим торсом ее жаркие упругие груди, настолько жаркие, что их прикосновение обжигало его даже сквозь два слоя меха.
– А сейчас волосатые будут танцевать! – крикнул Маргон. – Вокруг котла.
Барабаны перешли в танцевальный ритм, и дудки подхватили танцевальный ритм.
И сразу же их подхватило, закачало, расцепило и поволокло вправо – весь круг двинулся направо, стремительно ускоряя движение.
Барабаны задавали ритмический рисунок пляски, и они действительно плясали, разбрасывая руки, вскидывая колени, высоко взлетая в воздух, изгибаясь, крутясь. Сергей подхватил Ройбена и подкинул его так, что тот завертелся волчком, а потом проделал то же самое с Лаурой. Пляшущие то смыкались, то расходились, продолжая стремительный хоровод – вправо, вправо – вокруг котла.
– Вокруг костра! – прогремел гигант Сергей, чей густой бас и в волчьем обличье нельзя было спутать ни с чьим другим, и вырвался из круга, увлекая остальных за собой, и Ройбен с Лаурой со всей возможной быстротой устремились следом.
Весь огромный круг, обнесенный валунной стеной, был в их распоряжении, и они один за другим мчались по нему.
Сама скорость танца подгоняла Ройбена ничуть не меньше, чем барабаны; Лаура не отставала от него, а он не сводил с нее внимательных глаз, они то и дело сталкивались боками и вместе неслись дальше.
Он воспринимал рев, разрывавший воздух, различал завывания Фрэнка, Тибо, Маргона, Феликса, Сергея. Он слышал странные пронзительные дикарские крики женщин-морфенкиндеров. А потом он услышал рядом с собой полнозвучный голос пронесшейся мимо него Лауры – выше и приятнее, чем его собственный, и тоже захлебывавшийся совершенно диким ревом.
Он помчался за нею, но все же потерял ее из виду, так как другие двигались быстрее, чем он.
Никогда в жизни он не бегал так быстро, не делал таких дальних прыжков, не ощущал себя подхваченным в полет самой скоростью – даже в ту давно минувшую ночь, когда он промчался много миль, чтобы спасти Стюарта. Слишком много препятствий лежало тогда на его пути, слишком велик был сдерживавший его страх перед возможными травмами. А сейчас он пребывал в экстазе, будто намазался ведьминским тайным бальзамом, и, как Молодой Браун из рассказа Хоторна, на самом деле летал в ночном небе, освободившись от притяжения Матери Земли, опираясь на ее ветры и прикасаясь к почве настолько мимолетно, что он не успевал ощутить ее под ногами.
Над нетерпеливой, подгоняющей пульсацией музыки взлетел новый всплеск гортанных завываний и грубых криков:
– Модранехт! – А затем: – Йоль!
Ухо обычного человека могло бы и не понять эти слова, вырвавшиеся из луженых глоток морфенкиндеров. Две скакавшие перед Ройбеном фигуры столкнулись между собой и с рыком и ворчанием покатились по земле, игриво толкая друг друга, а затем один сорвался с места и помчался дальше, предоставив второму возможность догонять его.
Кто-то всей тяжестью прыгнул на Ройбена; тот покатился от огня к каменной ограде, сбросил с себя «нападавшего» и, когда тот попытался, словно огромная чудовищная кошка, снова кинуться на него, сам сделал выпад, будто намеревался вцепиться ему в горло. А потом он повернулся и помчался дальше, совершенно не думая о том, с кем именно он сейчас обменялся несколькими шутливыми толчками, не думая вообще ни о чем, а лишь напрягая каждую мышцу, растягивая каждую связку своего могучего тела, мчался во весь опор на четвереньках, настигая переднюю фигуру и обогнув огромный костер уже в пятый или, может быть, шестой раз подряд, наслаждаясь бившим в лицо холодным ветром, как будто он жрал этот ветер, жрал страшные тени, которые отбрасывал достойный Гаргантюа костер, а рокочущие барабаны и дикий визг духовых все подгоняли и подгоняли его.
Густой мускусный запах кабанов хлынул с новой силой. Ройбен громко закричал. В нем уже не оставалось ничего человеческого. Внезапно он увидел впереди тушу громадного самца, который мчался так же быстро и яростно, как и он сам, но, прежде чем успел напасть на него, другой морфенкиндер рухнул на шею кабану, вонзил в холку клыки и помчался на животном, колотя его ногами по спине.
Еще один кабан, и снова Ройбена опередил выскочивший из-за спины другой морфенкиндер. Он же все быстрее и быстрее мчался дальше, ощущая яростно разгоравшийся в животе голод.
И снова он увидел, как кто-то повалил кабана.
Ночь была заполнена визгом испуганных, разъяренных и раненых кабанов и ревом морфенкиндеров.
Он продолжал бег и вскоре, увидев перед собой еще одну фигуру, опознал в ней Лауру, догнал, и они побежали рядом.
Тут он неожиданно услышал чуть ли не под самым ухом топот копыт и почувствовал резкую боль от удара острого клыка в бок. Разъяренный, он резко повернулся и, широко раскрыв пасть, рыча от удовольствия, вонзил зубы в могучую шею зверя сбоку. Он чувствовал, как лопалась под его клыками толстая, отдающая мускусом шкура, как рвались мышцы, его когти легко раздирали щетинистый бок, а восхитительный вкус мяса сразу забил все остальные чувства.
Лаура, вися на спине зверя вниз головой, рвала зубами его.
Ройбен неожиданно несколько раз перекувырнулся вместе с рычащим и визжащим зверем, который продолжал яростно бороться за свою жизнь, не переставая вырывать из туши кабана куски живого мяса. В конце концов его пасть нашла подреберье и его когти вскрыли брюхо, дав простор жадному языку.
Он чавкал горячим, истекающим кровью мясом, вгрызался все глубже в бок животного, ноги которого все еще дергались, пока не ушли последние крохи жизни. Лаура жадно лизала кровь, вырывала клочья окровавленных мускулов. Ройбен смотрел на нее, растянувшись на земле.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем затихли отчаянное хрюканье и визг, прежде чем затих топот копыт, и ночь теперь тревожили только редкие резкие взрыкивания морфенкиндеров и завораживающая музыка.
Ройбен был пьян и так наелся мяса, что лишь с трудом был способен двигаться. Охота завершилась.
На просторную поляну, где полыхал огромный костер и продолжала играть музыка, опустилось молчание.
Впрочем, его тут же нарушил крик:
– Кости в костер!
В самом сердце пламени раздался мощный треск, потом другой, как будто костер был на самом деле извергающимся вулканом.
Ройбен вскочил и, подняв с земли искореженный окровавленный скелет, оставшийся от их пира, швырнул его в пламя. Другие делали то же самое, и вскоре воздух наполнился резким, тошнотворным, но в то же время странно соблазнительным запахом горящего мяса. Тяжело, хрипло дышащая Лаура прислонилась к нему, а потом навалилась всем своим весом. Они знали и жар волчьей шкуры, и жажду в волчьей шкуре.
Внезапно возникший рядом Сергей посоветовал вернуться к остальным, которые вновь собрались у котла. Там уже пили из рогов, то и дело передавая их друг другу. Ройбен разглядел семерых морфенкиндеров, не принадлежавших к его стае, но никак не мог определить, кто есть кто из волчиц. Хокана он узнал. В волчьем теле Хокан был таким же большим и могучим, как Фрэнк или Стюарт, а его мех был почти чисто белым, в нем серый лишь изредка проглядывал отметинами да оттенял черные глаза. У прочих темноглазых морфенкиндеров не было таких приметных отличий.
Самки вообще отличались только тем, что были несколько меньше и двигались изящнее, по-кошачьи. Груди и интимные части надежно скрывались под густым мехом, ростом они были разные, как и мужчины, и конечности у них были, даже на взгляд, столь же мощными, как у последних. Куда ни глянь, он видел волосатые морды, измазанные кровью, с приставшими, трепещущими волокнами кабанятины, торсы тоже были густо залиты кровью, грудь у каждого вздымалась от тяжелого дыхания. Рога снова и снова погружались в, казалось, неиссякаемый котел. Как же естественно, как же прекрасно было утолять жажду таким образом, глоток за глотком, и какими же божественными были опьянение и ощущение полнейшей безмятежности всего происходившего!
Сергей вдруг отступил прямо к сгрудившимся музыкантам, страшно взревел и прогремел:
– В огонь, в огонь!
Он сделал могучий прыжок и, лишь еще один раз коснувшись земли, влетел прямиком в бушующее пламя. Ройбен ужасно испугался за него, но тут же все остальные рванулись вслед за ним, высоко пролетая через горнило пламени и, очистившись в огненном аду, с ликующими криками приземляясь на твердую землю.
Ройбен услышал призывавший его голос Лауры и уже в следующее мгновение увидел, как она отделилась от группы, подбежала к музыкантам и, точно как Сергей, ринулась вперед и взметнулась вверх, в голодные языки огня.
Ему не оставалось ничего, кроме как последовать за нею. Он и страшился пламени, и в то же время чувствовал себя неуязвимым, новый соблазн страстно манил его, сводил с ума.
Он разбежался – не слишком быстро, но и не слишком медленно – и сильно прыгнул вперед и вверх, как это делали остальные; пламя ослепило его, жар охватил его, запах собственного горящего меха ударил ему в ноздри, но он уже вылетел по холодный ветер и, тяжело приземлившись на твердую землю, не спеша побежал дальше по кругу.
Лаура дождалась его. Лаура побежала рядом с ним. Он видел, как ее лапы взлетали перед нею, как две передних ноги, видел, как движутся под темно-серой волчьей шерстью ее могучие плечи.
Обогнув котел, они повторили отчаянный прыжок, высоко пролетев в бушующем пламени.
Когда они снова приблизились к котлу, вся остальные уже собрались там и, поднявшись на задние ноги, опять образовали круг, к которому они тут же присоединились.
Что происходило? Почему музыка замедлилась, почему она обрела угрожающий синкопированный ритм?
Зажигательная песня духовых тоже замедлилась и изменила рисунок – теперь каждый третий такт звучал сильнее, чем три предыдущих. А участники торжества принялись раскачиваться взад-вперед, взад-вперед, и Маргон запел что-то на древнем языке, и Феликс присоединился к нему, а потом в хор вступил громовой бас Сергея. Тибо подвывал без слов, Хокан Крост, которого можно было безошибочно опознать, так как он один из всех присутствовавших был почти чисто белым, тоже гудел, раскачиваясь, – а со стороны собравшихся вдруг в кучку самок-гостей тоже послышался странный звук – не то гудение, не то стон.
Неожиданно Хокан метнулся мимо Феликса и Ройбена и стиснул Лауру обеими лапами.
Ройбен не успел даже шагнуть вперед. Лаура оттолкнула Хокана так, что тот врезался в котел и чуть не перевернул его; горячее содержимое взметнулось в нем, будто расплавленный металл.
Сергей, Феликс и Маргон яростно зарычали и в мгновение ока окружили Хокана. А тот вскинул лапы с выпущенными когтями, попятился и, выкрикнув грубым волчьим басом: «Это Модранехт!», громко, угрожающе зарычал.
Маргон покачал головой и откликнулся, пусть не столь громким, но таким грозным гортанным рыком, какого Ройбен еще не слышал ни от одного из морфенкиндеров.
Одна из самок вышла вперед и сильно, но с подчеркнутой игривостью толкнула Хокана обеими лапами. Он дернулся к ней; она молниеносно отскочила и неторопливой рысцой побежала вокруг костра. Хокан последовал за нею.
Было видно, что самцов, вышедших на защиту Лауры, отпустило напряжение.
Другая самка подошла и точно так же толкнула лапами Фрэнка, и тот, приняв предложение, отправился за нею.
Та же сцена повторилась еще несколько раз. За третьей из женщин отправился Феликс, за четвертой – Тибо. В погоню за одной из самок устремился даже неожиданно поддавшийся влечению Стюарт.
Лаура подошла к Ройбену; ее крепкие груди уперлись в его грудь, ее зубы деликатно прижали его горло, ее рычание заполнило его слух. Он попытался приподнять ее над землей, но она сама перебросила его через себя, и они, сцепившись в борцовском захвате, откатились под каменную стену, в тень.
Он пылал от влечения к ней, он хватал ее горло раскрытой пастью, облизывал ее уши, шелковый мех на ее лице, с силой нажимал языком на ее язык, на черную мякоть ее рта.
В следующий миг он вошел в нее, вторгся с тугие влажные ножны, оказавшиеся куда более глубокими и мускулистыми, чем были у нее в человеческом обличье; они сомкнулись вокруг него с такой силой, что почти – но только почти! – причиняли ему боль. Его рассудок исчез напрочь, растворился в животном, в лоне животного, и это животное, это животное, настолько походившее на него, это могучее и грозное животное, которым стала Лаура, принадлежало ему так же беспредельно, как он принадлежал ей. Ее мускулистое тело сотрясалось под ним в спазмах, пасть широко раскрылась, и из нее вырывался хриплый рев, который Лаура не могла и не хотела сдерживать. Он полностью отдался потоку охватившей его страсти.
Тишина. Беззвучный слабый серебряный дождь. Лишь потрескивание костра, где медленно прогорала сложенная в громадную поленницу куча толстых бревен.
Музыка сделалась негромкой, вкрадчивой, как дыхание дремлющего зверя, а они, Лаура и Ройбен, и впрямь задремали. Укутавшись в тени, привалившись к стене, они лежали в объятиях друг дружки, и их сердца бились одно о другое. В волчьей шкуре не могло быть наготы – лишь одна ничем не ограниченная свобода.
У Ройбена в голове все смешалось, он ощущал себя немного пьяным, и его клонило ко сну. По поверхности его разума проплывали слова – люблю тебя, люблю тебя, люблю неистощимого зверя в тебе, во мне, в нас, люблю тебя,  – он ощущал тяжесть Лауры, привалившейся к его груди, его когти глубоко вонзились в спутанную гриву на ее голове, к нему прижимались ее горячие груди, такие же горячие, какими они были, когда она пребывала в женском, человеческом облике, горячее, чем все остальное ее тело, и, так же как и в прежние времена, он чувствовал ее женский жар своим бедром. Ее слабый чистый запах, который вовсе даже и не был запахом, заполнял его ноздри и его сознание. И это, казалось ему, опьяняло сильнее, чем пляска, чем охота, чем убийство, чем любовный порыв – это странное состояние, будто приостановились и все тревоги, и само время, и остался лишь зверь, легко, без всякого усилия проваливающийся в эту бесформенную дремоту, полусон, где смешались взбудораженные ощущения и оцепенение удовлетворенности. Всегда бы так – чтоб трещал и плевался искрами гигантский костер Йоля, чтобы тело овевал холодный порывистый ветер, чтобы сыпался мелкий дождь, ну, даже не то чтобы дождь, а изморось, и все это осталось бы потаенным, скрытым за семью печатями для них с Лаурой, вдвоем.
А будет ли она любить меня завтра? 
Он резко открыл глаза.
Музыка ускорилась, вновь сделалась танцевальной, зазвенели тамбурины, и, уронив голову набок, он увидел между собой и взмывающим к небу пламенем пляшущих Лесных джентри. Вырисовываясь черными силуэтами на фоне огня, они танцевали, держась за руки и кружась как с незапамятных времен танцевали добропорядочные крестьяне, когда они легко пробегали, а потом останавливались, чтобы покружиться в очередном пируэте, контуры их гибких изящных тел красиво вырисовывались перед стеной пламени, а они смеялись, взвизгивали, перекликались. А песня, которую исполняли великолепные сопрано, теноры и баритоны, звучала то громче, то тише, то быстрее, то медленнее – в такт фигурам танца. Иногда кто-то из них вдруг начинал дрожать, как будто сейчас растворится, но тут же фигура вновь обретала телесность и продолжала громко топать каблуками по утоптанной земле.
Он рассмеялся от удовольствия, глядя на их пляски, на взметающиеся пряди длинных волос, на взметающиеся юбки женщин, на детишек, водивших хороводы вокруг взрослых.
А потом к ним начали присоединяться морфенкиндеры.
Вот среди них закружился и запрыгал Сергей, и тут же неподалеку возникла столь же безошибочно распознаваемая фигура Тибо.
Ройбен медленно очнулся и принялся будить Лауру жаркими поцелуями.
Поднявшись на ноги, они присоединились к остальным. Теперь звучала очень старомодная – или лучше сказать: старинная? – кельтская музыка, которую вели прежде всего скрипки и какие-то струнные со звуком ниже и мрачнее, чем у скрипок, а ко всему этому то и дело присоединялся чистый металлический звон цимбал.
Теперь он был пьян. Совершенно пьян. Пьян от меда, пьян от недавней любви, пьян от сожранного заживо кабана – пьян от всей этой ночи и от языков трещащего пламени, которые непрерывно плясали у него перед глазами. Порывы ледяного ветра, врывавшиеся на площадку, снова и снова взъяряли пламя, а Ройбена дразнили прохладой висящих в воздухе мелких капель дождя.
М-м-м-м… Какой-то запах в порыве ветра, запах, примешивающийся к запаху дождя. Человеческий запах? Невозможно! И нечего тревожиться. Нынче – Модранехт.
Он продолжал танцевать. Изгибался, поворачивался, крутился, а музыка пузырилась и вскипала, подгоняя и толкая его, а барабаны били все быстрее, и отрывки музыкальных тем все быстрее сменяли друг друга.
Раздался крик. Мужской голос, голос, до краев полный ужаса. Громкий сдавленный крик, разорвавший ночь. Никогда еще он не слышал от морфенкиндеров подобных звуков.
Музыка оборвалась. Лесные джентри оборвали песню. Ночь опустела, но внезапно заполнилась треском и гулом пламени.
Он открыл глаза. Все остальные уже спешили, огибая огонь, туда, где стоял котел и играли музыканты.
И запах усилился так, что сомневаться в нем уже было невозможно. Человеческий запах, определенно человеческий, не имеющий ничего общего с запахами присутствовавших этой ночью на этой площадке, в этом лесу.
В зыбком полумраке было хорошо видно, что все морфенкиндеры собрались в кружок, центром которого, правда, на этот раз был вовсе не котел. Он остался в стороне. А в центре круга находилось нечто другое. Лесные джентри подались назад и о чем-то встревоженно шептались.
Хокан кричал на Маргона; в других мужских голосах все явственнее слышался гнев.
– Помилуй, бог! – воскликнула Лаура. – Это же твой отец!

22

Ройбен протиснулся между морфенкиндерами, загораживавшими ему обзор; Лаура спешила рядом с ним.
Действительно, там, повернувшись к огню, с широко раскрытыми от ужаса глазами, трясясь всем телом и с трудом держась на ногах, стоял Фил. Он был одет только в старые серые кальсоны и футболку, которые всегда надевал на ночь, его босые ноги были густо облеплены грязью. Казалось, он вот-вот потеряет сознание, и тут одна из самок-морфенкиндеров грубо дернула его за плечо.
– Смерть ему! – выкрикнула она. – Он явился незваным на наш праздник. Повторяю: смерть ему! И кто посмеет мне возразить?
– Прекрати, Фиона! – прогремел Феликс. Он быстро протиснулся вперед, схватил Фиону за руку и после крайне скоротечного сопротивления оттолкнул ее в сторону, а она злобно восклицала что-то и безуспешно пыталась вырваться из его рук.
Ройбен тоже шагнул вперед и поспешно подхватил Фила под руки, чтобы тот не упал. Но, помилуй, бог, что же он мог сказать ему? Не мог же он открыться Филу, не опасаясь еще больше повредить его и без того потрясенный рассудок. Судя по тому, насколько растерянно и испуганно Фил озирался по сторонам, он совершенно не понимал происходившего.
Поэтому, чтобы не пугать отца еще сильнее, Ройбен выпустил его, и тут в бледных глазах Фила мелькнула искра узнавания.
– Элтрам, Элтрам, на помощь! – крикнул он. – Я не знаю, куда попал. Я не знаю, что случилось! Что со мною происходит?
Элтрам выступил из тени и громко и внятно произнес:
– Я здесь, мой друг. Не пугайтесь. Клянусь, с вами не случится ничего дурного!
И тут же три самки-морфенкиндеры снова зарычали, наступая на Фила, Феликса и Ройбена.
– Убирайся! – заорала Фиона. – Еще не хватало, чтобы на наших пирах заговаривали мертвые! Не мертвым решать, кому среди нас жить, а кому умереть! – Остальные сгрудились вокруг нее, громко рыча на Элтрама и пугая его взлаиваниями и ворчанием.
– Назад! – прогремел Феликс. К нему спешили Сергей, Тибо и Маргон. Тут же за спиной Феликса выросла высоченная фигура Стюарта.
Элтрам не пошевелился, лишь слабая улыбка играла на его губах.
– Речь идет о плоти и крови! – подняв лапу, продолжала орать Фиона. – Неужели кто-то не понимал, какую глупость совершают все эти морфенкиндеры, решившие допустить этого человечка в самое сердце своих владений? Неужели хоть кто-то не знал, чем это неизбежно закончится?
Маргон занял место прямо за спиной Фионы. Она не замечала его, но все остальные прекрасно видели. Одна из самок медленно отступила в сторону. Скорее всего, Беренайси. Она молча отодвигалась от прочих самок и вскоре оказалась за спиной Фрэнка.
– Этого человека никто и пальцем не тронет! – заявил Феликс. – И никто больше в эту священную ночь, на этой священной земле не скажет ни слова о смерти! Вам нужно человеческое жертвоприношение! Вы ведь этого хотите. Так вот, здесь вы его не получите.
И снова самки зашумели.
– Модранехт никогда не обходилась без смерти! – сказала одна из женщин, возможно, русская, но Ройбен не смог ни представить себе ее внешности, ни даже вспомнить имени. – Жертвоприношение – важнейшая часть Модранехт. – Прочие женщины одобрительно зашумели, шагнули было назад, потом попятились, но тут же вновь угрожающе подались вперед.
– Модранехт! – прошептал Фил.
– Но не в наше время! – отрезал Сергей. – И не на нашей земле, и уж, конечно, не этот человек – кровный родич одного из нас. Не этот человек, чья совесть не запятнана грехом !
На этот раз одобрительно зашумели самцы.
Казалось, что все присутствующие пребывают в каком-то движении, однако некое динамическое напряжение пока удерживало их от неизбежной стычки.
– Ты явился на наш тайный пир! – крикнула Фиона, тыча в сторону Фила лапой, на распростертых пальцах которой во всю длину торчали страшные когти. – Ты дерзнул прийти туда, куда тебе запретили приходить! Почему же он не годится в жертву? Разве ты, безмозглый дурак, не подарок судьбы для нас?
– Нет, – крикнул Фил, – я не приходил сюда! Я не знаю, как оказался здесь!
Неожиданно сквозь кучку самок прошла Лиза. Она сбросила с головы капюшон, и отсвет пожара живо играл на ее лице. Маргон, а потом и Сергей жестами велели ей отступить, но она не повиновалась.
– Посмотрите на Филипа! – выкрикнула она резким, но далеко не столь мощным, как у других, голосом. – Видите: он бос. Он оказался здесь не по собственной воле. Кто-то притащил его сюда.
Фиона метнулась к ней, но Феликс и Сергей перехватили ее. Хокан же с угрожающим видом качнулся ближе. Двое самцов удерживали Фиону с немалым трудом.
Лиза же с холодным и спокойным, как обычно, лицом продолжала:
– Нам лгут. Филип вовсе не пробирался сюда через лес. Да он и не смог бы. Я дала ему усыпляющее питье и видела, как он выпил его до последней капли. Когда я ушла, он крепко спал. Среди морфенкиндеров завелось предательство. Где ваша совесть? Где ваши принципы?
Самки пришли в ярость.
– Неужели теперь в Модранехт мы будем слушать еще и слуг? – завопила Фиона. – Кто дал тебе право разевать рот? Пожалуй, нужно развязываться с вашим родом – от вас уже больше вреда, чем пользы. – Еще две самки поддерживали ее злобными одобрительными воплями. Самцы, напротив, подошли ближе.
– Хокан, скажи за всех нас! – взревела Фиона. Но белый волк все так же молча стоял в стороне.
Ройбен отчетливо угадывал запахи страха и невинности, исходившие от его отца, но не мог уловить и тени запаха зла от самок морфенкиндеров. И это приводило его в бешенство. Если это не зло, то что же еще? Но все чувства говорили ему, что дело закончится яростной дракой, во время которой Фил неизбежно погибнет.
Лиза как ни в чем не бывало стояла на прежнем месте.
Фил покачнулся на подгибающихся коленях, и снова Ройбен подхватил его под спину и поддержал. Фил задержал взгляд на Лизе, потом перевел его на Элтрама.
– Лиза говорит чистую правду. Я не представляю себе, как попал сюда. Элтрам, это мне кошмар снится? Элтрам, где мой сын? Сын мне поможет. Это его земля. Где мой сын?
Элтрам быстро направился к нему, вскинув руки, как будто приготовившись к объятию. Самки зарычали на него, как прежде – на Лизу, а Фиона вырвалась из рук державших ее мужчин и отвесила Феликсу такую оплеуху, что он покатился кубарем. Тибо метнулся к нему на помощь, а Маргон бросился к Фионе, но та не отступила. Элтрам шел вперед, как будто ничего не произошло.
Фиона нанесла Элтраму яростный, мощный удар, который, казалось, пробил его тело насквозь, не вызвав ничего, кроме секундного мигания. Фил, увидев это, громко охнул. Лиза шагнула к нему.
– Господин, не бойтесь, – сказала она Филу с особенно сильным немецким акцентом. – Никакой вред вам не будет причинен. Мы не допустим этого.
Рядом с Элтрамом стали быстро появляться новые теневые фигуры, нематериальные, но отчетливо видимые. Их количество стремительно нарастало прямо на глазах.
– Это ты, Фиона, принесла его сюда! – сказал Элтрам. – Неужели ты надеялась обмануть нас? Неужели ты надеялась обмануть хоть кого-нибудь?
– Молчи, нечистый дух, приказываю тебе! – негромко, но очень грозно произнесла она. – Уходи в леса и не показывайся оттуда, пока тебя не призовут. У тебя здесь нет права голоса. Что до человека, то его судьба решена. Он видел нас. Он должен умереть. А ты убирайся отсюда и уведи всех твоих нечистых соплеменников, да побыстрее.
– Ты принесла его сюда, – продолжал Элтрам, как будто не слышал ее слов. – Ты задумала все это заранее. Ты и твои сообщницы, Кэтрин и Хелена, – вы уходили за ним и принесли его сюда, чтобы учинить этот жалкий водевиль. Но предупреждаю тебя, мы не допустим в своем лесу человеческих смертей.
– Ты предупреждаешь меня? Ты? Меня? – взвыла Фиона. Самки переминались с ноги на ногу, выискивая возможность для нападения, но самцы успешно перекрывали им путь.
Тут и там раздавалось гневное рычание. Только Хокан все так же неподвижно и молча стоял в стороне.
Стюарт занял пост за спиной Фила, Ройбен – с одной стороны, Лаура – с другой. А события разворачивались с такой скоростью, и реплики произносились так быстро, что Ройбен еле-еле улавливал суть происходившего.
– Ну, и кем вы стали теперь, Маргон и Феликс? – обвиняющим тоном осведомилась Фиона. – Колдунами, призывающими духов, чтобы прикрывать ваши нечистые делишки? Думаешь, эти бесплотные духи способны что-то сделать против нас?! Хокан, скажи за нас!
Белый волк не отозвался.
– Феликс, эта смерть будет на твоей совести! – крикнула еще одна из самок. – И тебе никогда не избавиться от нее, от того, до чего ты дошел со своими планами, своими мечтами, своим риском и своим безумием.
– Прекрати, Фиона! – крикнул Фрэнк. – Убирайся! И вы все – убирайтесь. Фиона, немедленно уводи свою банду. А будешь настаивать на своем – тебе придется иметь дело со всеми нами. – Беренайси молча стояла рядом с ним.
Зато все остальные самки снова взревели.
– И что? – зло бросила Фиона. – Молча смотреть, как вы втащите нас в очередную серию провалов? Вы с вашим драгоценным поместьем, вашим Нидеком – вашими фестивалями, деревнями с покорными рабами, вашими ярмарками вашего собственного тщеславия? Вы слишком далеко зашли в своей самонадеянности! Или вас уже не волнуют ни безопасность, ни тайны остальных морфенкиндеров? Так докажите преданность своему роду и накажите этого человека! Держитесь нас и наших традиций, иначе быть войне. Модранехт требует жертвы – жертвы от тебя, Феликс!
Маргон шагнул вперед.
– Мир велик, – негромко, но решительно сказал он. – В нем хватит места для всех нас. Уходите немедленно, и никто не пострадает…
– Никто не пострадает? – язвительно произнес голос со славянским акцентом рядом с Фионой. Вероятно, это была Хелена. – Этот человек видел нас в натуральном виде. Он видел слишком много и не имеет права жить. Что-что, а это скажу наверняка: этот человек умрет!
Ройбена трясло от ярости. Похоже, как и всех остальных. Но что же удерживало их от открытого столкновения? Ройбену казалось, что он сходит с ума. Стюарт, стоявший чуть позади, негромко, но очень грозно зарычал в сторону женщин. Когда начнется заваруха, думал Ройбен, перепрыгну через отца и буду защищать его. А что еще делать?
Маргон вскинул руки, требуя молчания.
– Уходите! – объявил он. Его волчий голос достиг мощи, какой никогда не имел у человеческой ипостаси Маргона. – Или оставайтесь, но тогда уже до смерти. – Он говорил очень медленно и весомо. – Но о смерти этого невинного человека не может быть и речи; разве что вы сумеете прежде убить нас всех до одного.
Фил с совершенно ошалелым видом смотрел на Маргона. Судя по всему, он начал различать во множестве голосов интонации, свойственные некоторым из знакомых ему людей, думал Ройбен и не смел заговорить сам, не смел выдать отцу, что чудовище, стоящее рядом с ним, не кто иной, как его сын.
– Мы не уйдем! – крикнула Хелена, которую можно было узнать по резкому акценту. – Вы с вашим пристрастием к похвальбе перед людьми и человеческой родне навредили нам больше, чем кто бы то ни было во всем мире. Вы дразните самых опасных врагов, каких только мы когда-либо знали, и повторяете это вновь, и вновь, и вновь, как будто ничего не происходит! Ну, а я положу этому конец! Хватит с нас вас самих и вашего Нидека! Пора спалить этот дом до самого основания!
– Ни за что! – вскрикнула Лаура. Самцы глухо зашумели. – Ты не посмеешь! – Со всех сторон послышались протестующие возгласы. Напряжение стало совсем уж невыносимым. Но Феликс вновь призвал ко вниманию.
– Кому я навредил, чем и когда? – спросил он. – Вам никогда не приходилось терпеть из-за меня хоть какие-нибудь неудобства – никому из вас. – Он, как всегда, говорил очень логично и убедительно, но что толку могло быть от его логики сейчас? – Это вы пошли на предательство – специально, чтобы внести раскол! – и отлично знаете, что это так. Это вы нарушили наши заповеди!
И самцы как по сигналу бросились на самок.
Фиона и Хелена уклонились от атаки и кинулись к Филу; в долю секунды их мощные лапы вырвали его у Ройбена и Лауры, пытавшихся защитить его, и впились зубами в его плечо и грудь, как это сделал бы любой дикий зверь, стремящийся убить жертву. Ройбена с силой отшвырнули в сторону, а Лаура сражалась так, будто защищала свою собственную жизнь.
В мгновение ока самцы-морфенкиндеры принялись оттаскивать Фиону и Хелену, а остальные самки – за исключением Беренайси – напали на самцов. Ройбен, освободившись от кого-то из них, ухитрился нанести сильный удар кулаком прямо по окровавленным клыкам Фионы. В следующий миг он ощутил на лице горячее дыхание, страшные зубы щелкнули возле самого его горла. Но Маргон успел вовремя отбросить противницу.
Фил, бледный, как полотно, задыхаясь, упал наземь; из ран на плече и боку текла кровь. Лиза бросилась к нему и закрыла его своим телом.
На площадке поодиночке и группами возникали Лесные джентри; собираясь в первый миг возле Элтрама, они стремительно окружали стеной озверевших самок, отделяя их от самцов стеной из бесчисленных тел, непроницаемым кольцом, из которого две пленницы яростно, но тщетно пытались прорваться на свободу.
– Модранехт! – оглушительным хором скандировали Лесные джентри. – Модранехт! – отзывался Элтрам.
Хокан, который все это время хранил молчание, вдруг встревоженно зарычал.
– Маргон, Феликс, остановите их!
– Модранехт! – все громче и громче звучало над лесом.
Маргон застыл с потрясенным видом; Феликс тоже стоял неподвижно и безмолвно.
Огромное плотное и неодолимое скопище Лесных джентри бесследно гасило любые отчаянные удары озверелых самок-морфенкиндеров и вступившего в драку с отчаянием обреченного белого волка Хокана и неудержимо влекло беспомощных пленников к праздничному костру. Даже Беренайси, жена Фрэнка, кинулась туда и попыталась пробиться внутрь кольца, но Лесные джентри принимали на себя любые удары, оставаясь невредимыми. А их напор уже превзошел любое воображение, а крик «Модранехт!» заглушал все остальные звуки.
А потом Лесные джентри кинули двух яростно сопротивлявшихся, ревущих самок, Фиону и Хелену, прямо в пламя громадного костра.
Хокан оглушительно взвыл.
Остальные женщины закричали.
Пение прекратилось.
Ройбен никогда еще не слышал в голосах людей ли, животных ли такой муки, какая звучала сейчас в стенаниях Хокана, Беренайси и остальных самок.
Он замер в оцепенении и с ужасом наблюдал за происходившим. Сергей громко охнул. Все происходившее заняло считаные секунды.
Из огненного ада неслись кошмарные крики, но Лесные джентри не отступали. Пламя лизало их фигуры, но не могло сжечь – каждый из Лесных джентри время от времени начинал дрожать, расплываться, но тут же вновь обретал телесность. Огромные темные бревна, пылавшие в костре, падали и с треском ломались, и пламя со снопами искр снова и снова вздымалось к небу.
Оставшиеся самки горестно стенали, рухнув на колени. Хокан снова умолк. Фрэнк, Сергей и Маргон молча наблюдали за происходившим. Феликс скрестил могучие руки на голове и застыл в неподвижности.
Маргон издал негромкий звук, похожий на безнадежное рыдание.
Потусторонние крики в костре стихли.
Ройбен посмотрел на Фила. Тот лежал на спине, и около него уже суетились Сергей и Тибо, торопливо зализывавшие раны. Лиза стояла на коленях в нескольких шагах; ее руки были сложены перед лицом словно в молитве.
Внезапно над Филом, между Сергеем и Тибо, возник коленопреклоненный Элтрам.
– Руки, руки, – сказал он, и тут же вокруг Фила сгрудились Лесные джентри. Каждый возложил ладони на лежавшего. Элтрам, как показалось Ройбену со стороны, изо всех сил сдавливал руками страшные раны, зиявшие на плече и на боку Фила.
Ройбен рванулся было к отцу, но Сергей остановил его.
– Потерпи, – сказал он, – пускай они сделают свое дело.
Тибо и Маргон присели на корточки у другого, невредимого бока Фила, и Маргон, осторожно повернув его голову, легонько прикусил своими страшными клыками шею Фила и поспешно принялся зализывать длинным розовым языком еле заметную ранку.
Феликс, встав на колени, взял в огромные волосатые лапы правую руку Фила и осторожно вонзил зубы в ладонь. Фил содрогнулся от боли.
Но его глаза, словно у слепца, были устремлены в ночное небо, будто он видел там что-то очень личное, не доступное никому другому. А потом он чуть слышно сказал:
– Ройбен? Ты ведь здесь, сынок, да?
– Да, папа, я здесь, – ответил Ройбен, поспешно опустившись на колени возле самой головы Фила – только там оставалось чуть-чуть свободного места, – и чуть слышно сказал прямо в ухо Фила: – Я с тобой, папа. Тебе дают Хризму, чтобы исцелить тебя. Все делятся с тобой своей Хризмой.
Элтрам упруго вскочил на ноги, и все остальные джентри попятились от лежавшего, как тающие тени.
– Кровотечение прекратилось, – сказал Элтрам.
Теперь раны Фила зализывали Беренайси и Фрэнк, которым уступили место Феликс и Маргон. Судя по всему, дополнительная порция Хризмы усиливала ее воздействие.
Оставшиеся самки из другой стаи рыдали, испуская тяжелые, резкие волчьи звуки. Хокан стоял и глядел в огонь, который горел все так же яростно, бесследно уничтожая останки тех, кого только что сгубил.
– Модранехт, – чуть трясущимися губами негромко сказал Фил, продолжая глядеть в небо неподвижным, невидящим взглядом из-под насупленных бровей. Он был настолько бледен, что, казалось, светился.
– Дух остался крепко связан с телом, – сказал Элтрам Ройбену. – Хризма вполне может сработать.
Ройбен увидел, как Лиза обошла морфенкиндеров и остановилась над Филом, беззвучно плача в ладони. Генриетта и Питер принесли две сброшенных бархатных мантии и тепло закутали Фила. Лиза чуть слышно приговаривала: «О, Филип, мой Филип». Внезапно ее скорбные причитания перебил хорошо поставленный низкий голос Хокана.
– Слушайте меня все, – произнес он. – После того что сейчас случилось, я не могу молчать.
Никто не стал перебивать его. Волчицы все так же чуть слышно плакали, стоя на коленях.
– Бойтесь дела рук своих, – сказал Хокан, указывая на Маргона и Феликса. В его грубом волчьем голосе звучали теперь куда более человеческие нотки. – Никогда, никогда еще я не видел ничего подобного. Духи восстали, чтобы пролить кровь живых! Это зло! Это непоправимое зло. – Он повернулся и окинул взглядом Ройбена и Стюарта. – Берегитесь, юноши. Вы живете в стеклянном доме, а ваши вожди столь же слепы, как и вы сами!
– Уходи, пока тебя не постигла та же участь, – сказал Элтрам, вдруг сделавшийся особенно ярким. Сейчас, когда он устремил на Хокана угрожающий взгляд больших зеленых глаз, вид его был поистине пугающим. На его темной коже, на черных волосах играли отсветы огня. – Ты и твои сообщницы принесли в этот лес злодеяние. И твои сообщницы поплатились за это.
– Так уничтожь и меня; тебе это вполне по силам, – ровным голосом ответил Хокан. Он говорил голосом зверя, но он странным образом был и человеческим, в нем присутствовала мелодика и игра интонаций. – Но правду тебе не уничтожить. – Он посмотрел по сторонам, задержав взгляд на каждом из присутствовавших, и лишь после долгой паузы продолжил: – Я вижу здесь зло, ужасное зло.
– Хватит, – чуть слышно сказал Маргон.
– Думаешь, хватит? Нет, не хватит! Твой образ жизни, Феликс, всегда был злом в чистом виде. Твои дома, твои поместья, твоя никчемная привязанность к смертным родственникам, твоя привычка мозолить глаза живым. Твоя тяга к живым. Это зло.
– Хватит, – так же тихо повторил Маргон. – Этой ночью ты совершил предательство и сам прекрасно понимаешь это.
– Да, но меня вынудила к этому ваша непростительная греховность, – таким же ровным голосом, в котором, однако, звучала твердая уверенность, возразил Хокан. – Феликс, ты сам уничтожил свою смертную семью своими грязными тайнами. Твои дети выступили против тебя и против твоих собратьев-морфенкиндеров – продали тебя ради наживы, – и, чтобы наказать их, ты пролил их кровь. Но кто пробудил алчность в тех ученых, которые заплатили за вас, купили вас и посадили вас в клетки? Кто приоткрыл перед ними наши тайны? И все же ты пролил кровь глупых, заблудших смертных.
Сергей издал громкое гневное рычание и шагнул к Хокану. Маргон жестом призвал его к терпению. Хокан сделал вид, будто ничего не заметил.
– О, какой же губительной тенью ты, Феликс, накрыл жизнь своих последних потомков, – продолжал Хокан, вложив теперь в голос мрачную красоту. И как же их трясло от твоего ядовитого наследства! Призрак твоей убитой племянницы и сейчас скитается по этим лесам и терзается – за твои грехи! И все же ты устроил праздник в том самом доме, где ее зарезали. И кто же – родные братья!
Маргон вздохнул, но промолчал. Феликс не сводил взгляда с Хокана, но ни по выражению его волчьей морды, ни по осанке нельзя было даже предположить, что он думает. Хотя у всех остальных эмоции прочитать было ничуть не легче; их реальное отношение могли бы выдать только голоса или жесты. Сейчас же говорил один только Хокан. Даже рыдавшие самки умолкли. Кошмарные вещи, о которых рассказывали таким редкостно красивым голосом, производили на Ройбена сокрушительное действие.
– Какое высокомерие, какая гордыня, – сказал Хокан, – какое стремление к незаслуженному восхищению! Или ты считаешь, что больше не осталось ни алчных медиков, ни правительственных чиновников, которые назначат цену за наши головы, изловят нас и запрут в лабораториях, где будут разбирать по кусочкам, как червей?
– Хватит, – сказал Маргон. – Ты ничего не понял.
– Неужели? – возразил Хокан. – Отнюдь. Я понял все. Своими играми и праздниками вы подвергаете опасности нас всех. Фиона была права – тебя даже собственные ошибки ничему не учат.
– Вот что, напыщенный дурень, проваливал бы ты отсюда, – перебил его Сергей.
Хокан повернулся и посмотрел на Ройбена и Стюарта.
– Вам, молодежь, я даю добрый совет. Уходите от живых, уходите от созданий из плоти и крови, бывших некогда вашими родственниками, уходите ради собственного блага и ради их блага. Матери, братья, сестры, друзья, не родившиеся еще дети – отрекитесь от них. У вас нет никакого права ни на них, ни на их привязанность. Ложь, которой вам приходится сопровождать свою жизнь, только пачкает и уничтожает их. Посмотрите хотя бы на то зло, которое Феликс уже причинил отцу одного из вас!
Маргон очень выразительно, так, что никто не мог бы не опознать глубокого презрения, хмыкнул. Феликс сохранял безмолвие и неподвижность.
– О, да, – сказал Хокан, добавив в голос напевной вибрации. – Фиона и Хелена были неразумны, опрометчивы и лезли не в свои дела – не стану отрицать. Что ж, юные морфенкиндеры, еще мало познавшие жизнь и потому несдержанные, – они ушли навсегда. Навсегда, хотя могли бы жить до скончания времен. В живом огне, в благословенном костре Модранехт! Чем же стал теперь этот огонь? Во что вы, Лесные джентри, превратили его? В нечистый погребальный костер. Но кто спровоцировал этих двоих, наших сестер? Кто подверг их соблазну? Кто все это начал – вот о чем вы должны спросить себя.
Никто не издал ни звука.
– Это Феликс заманил невинного человека в свои сети, – продолжал Хокан. – Нидек-Пойнт – его западня. Нидек-Пойнт – его публичный позор. Нидек-Пойнт – собственноручно сотворенная им мерзость. – Он повысил голос. – И ведь не кто иной, как Феликс, вовлек духов леса в нечистое, кровавое насилие, какого еще не видел мир! Это Феликс помог им набраться силы, поощрял их и привлек их, как темных ангелов, к исполнению своих нечестивых замыслов.
Было видно, что его трясло, но он собрался с силами, перевел дыхание и продолжил тем же хорошо поставленным, по-ораторски модулированным голосом, что и раньше:
– И теперь эти смертоносные духи на вашей стороне. Ах, какое чудо? Ты гордишься этим, Феликс? Ты гордишься этим, Маргон?
С той стороны, где стоял Элтрам, послышалось негромкое шипение, и этот звук, полный язвительной насмешки, тут же подхватили все остальные присутствовавшие Лесные джентри.
Хокан снова сделал паузу и обвел взглядом всех собравшихся.
– Послушайте меня, юные, – сказал он. – Сожгите Нидек-Пойнт. – Он указал на Ройбена и Стюарта. – Сожгите, чтобы осталось лишь пустое пепелище! – Его голос вновь набрал силу и перешел в рев: – Сожгите городишко Нидек. Сотрите его с лица земли. Для вас, для всех вас, это будет наименьшим из возможных покаяний! Какое право вы имеете на человеческую любовь, на человеческое льстивое подобострастие? Какое право вы имеете омрачать невинные души своей двуличностью, своим злым могуществом?!
– Довольно! – крикнул Элтрам. Он уже не мог сдерживать ярости. А вокруг него многочисленные Лесные джентри в свете огня наливались цветом и жизнеподобием.
– У меня духу не хватит воевать с тобой, – сказал Хокан, – или с кем-нибудь еще из ваших. Но вы все знаете правду. Из всех незаконнорожденных детей творения, скитающихся по земле, мы одни всегда гордились добродетельностью и совестью! – Он с силой ударил себя в грудь правой лапой. – Мы, защитники невинных, обладаем одним-единственным даром – отличать добро от зла. Ну, а вы, вы все, выставили его на посмешище. Вы выставили на посмешище всех нас. И теперь мы для всего мира лишь одно из многочисленных страшилищ!
Он решительно направился к Элтраму и остановился перед ним, пристально глядя ему в глаза. Зрелище получилось устрашающим: Элтрам, окруженный своими сородичами, и могучий белый Человек-волк. Человек-волк напрягся было словно для броска, но так и не двинулся с места.
Хокан медленно повернулся к Ройбену. В его осанке, только что выражавшей вызов, теперь проглядывала чуть ли не одна усталость, его даже слегка трясло.
– Что ты, Ройбен, скажешь безутешной погубленной душе Марчент Нидек, пытающейся с твоей помощью найти покой? – спросил он. Его слова звучали гладко, они обольщали. – Ведь она пытается поверить свои печали именно тебе, а не Феликсу, ее опекуну и кровному родственнику, который погубил ее. Как ты сумеешь объяснить убитой Марчент, что ты, разделив с ее прадедом его про клятое, его смертоносное могущество, теперь так беззаботно развлекаешься в этом прекрасном поместье, которое она подарила тебе?
Ройбен ничего не сказал. Он просто не мог ничего сказать. Ему хотелось возразить, его душа и разум протестовали против услышанного, но слова Хокана ошеломили его. Его ошеломили страсть и убежденность Хокана. Хокан своим голосом словно сплел вокруг него какие-то опутывавшие чары. И все же он твердо знал, что Хокан не прав.
Он беспомощно покосился на Фила, который лежал у его ног в полубесчувственном состоянии. Его тело было туго обернуто в зеленые мантии, но и сквозь них было видно, как его трясло.
– О, да, твой отец… – сказал Хокан, понизив голос и замедлив речь. – Твой несчастный отец. Человек, давший тебе жизнь. И сейчас он вырван из жизни точно так же, как недавно из нее был вырван ты. Рад ли ты за него?
Никто не пошевелился. Никто не сказал ни слова.
Хокан отвернулся и несколькими короткими выразительными звуками – ворчанием и рыком – призвал оставшихся самок за собой, и они убежали прочь, скрылись во тьме. Все, кроме одной.
Кроме Беренайси. Она так и стояла на коленях возле Фила. Фрэнк подошел к ней и очень нежно, совершенно по-человечески, помог ей подняться.
Элтрам попятился от середины, ярко освещенной светом праздничного костра. Вокруг всей площадки, вдоль стены из бледно-серых валунов, стояли, наблюдая, чего-то выжидая, Лесные джентри.
– Пойдемте, нужно отнести его домой, – сказал Сергей. – Дайте я возьму его.
Он осторожно поднял Фила и аккуратно пристроил на широком плече. Лиза поправила материю, в которую был завернут Фил, и следом за Сергеем скрылась в узком проходе, ведущем с поляны.
Остальные морфенкиндеры потянулись туда же. Лаура отправилась с ними.
Лесные джентри начали растворяться в воздухе, как будто их здесь вовсе не было. Элтрам исчез.
Ройбен хотел было уйти со всеми остальными, но что-то удержало его. Он проводил взглядом своих сотоварищей, по одному исчезавших в узкой горловине, возле которой валялись в пыли брошенные барабаны и дудки. По земле были разбросаны инкрустированные золотом рога для питья. И из котла, стоявшего на толстом слое углей, все еще валил пар.
Ройбен застонал. Застонал от всей души. Где-то в кишках у него прорвалась боль. Она все разливалась, становилась сильнее и сильнее, стискивала сердце, пульсировала в висках. Холодный воздух обжигал, нестерпимо резал кожу, и он вдруг понял, что волчья шкура облетела с него и он стоит голый.
Он видел, как дрожали его голые белые пальцы, чувствовал, как ветер высекал слезы из глаз.
– Нет, – прошептал он. Ему хотелось вернуть прежнее состояние. – Вернись, – произнес он полушепотом. – Я не хочу отпускать тебя. Будь еще со мною. И тут же по ладоням и лицу побежали знакомые мурашки. Тело вновь покрылось густым гладким мехом, словно вытолкнутым изнутри неодолимым давлением воды. Мышцы запели от прежней волчьей силы; ему вновь стало тепло.
Но слезы все так же наворачивались на глаза. В ушах шипел, трещал и плевался праздничный костер.
Справа бесшумно подошла Лаура, приятно-серая волчица, так походившая лицом и формами на него самого, страшное светлоглазое чудовище, обладавшее в его глазах неотразимой красотой. Она вернулась за ним. Он кинулся в ее объятия.
– Ты слышала его, слышала все эти ужасные вещи, которые он наговорил? – прошептал Ройбен.
– Да, – ответила она. – Я все слышала. Но ты кость от моей кости и плоть от моей плоти. Пойдем. Мы будем вместе творить нашу собственную истину.

23

Несколько дней подряд Элтрам сидел в коттедже у постели Фила. Фил спал. Для этого ему снова и снова давали могучее зелье, которое собственноручно составляли Элтрам и Лиза, и Фил лежал, не просыпаясь. Временами он то пел, то стонал во сне, его раны прямо на глазах заживали, а лихорадка то спадала, то вновь усиливалась и в конце концов совсем прекратилась.
В это время начали проявляться и первые, пока еще не очень заметные изменения в нем – гуще стали седые волосы со светло-рыжими прядями, массивнее и тверже сделались мышцы на руках и ногах. Когда же он изредка открывал глаза, можно было заметить, что его светло-карие глаза обрели густой зеленый цвет.
Все это время Ройбен спал урывками или на полу около кровати Фила, или в кресле у огня, или изредка в просторной мансарде наверху, где Лиза устроила для него ложе на простом матрасе.
Лаура принесла во флигель ноутбук Ройбена и ночевала в мансарде на том же матрасе либо рядом с ним, либо одна – если он оставался внизу и устраивался на кожаной оттоманке у огня, прислушиваясь в полусне к ритму дыхания Фила. Но Лаура не оставалась там все время. Она еще не научилась контролировать свои превращения и поэтому частенько уходила в лес в сопровождении Тибо.
Часто навещали Фила и Феликс, и другие обитатели Нидек-Пойнта. Феликс пребывал в гнетущем унынии, но не выказывал ни малейшего желания обсуждать с кем-нибудь свое состояние. Со стороны казалось, будто страдающая, утратившая надежду душа захватила тело Феликса, присвоила его лицо и голос, но это был уже не Феликс.
Ройбен выходил с ним на улицу, и они подолгу стояли молча под дождем, приобняв друг друга за плечи, и безмолвно скорбели по тому ужасному обороту, которые приняла недавняя Модранехт. Потом Феликс уходил, а Ройбен возвращался на свою вахту.
Маргон втихомолку советовал не приставать к Феликсу с утешениями, оставить его в покое, пока злобные инсинуации Хокана не выветрятся сами собой.
– Хокан… Тоже мне, судья нашелся, – презрительно фыркал Сергей. – Он верховный жрец слов, и ничего больше. Слова, слова, слова… Он заставляет одни слова вступать в греховную связь с другими и плодить новые, столь же пустые слова. Они у него сыплются лавиной, уничтожая всякий смысл.
Время от времени появлялся и Стюарт. Он был растерян не менее, а то и гораздо более, чем остальные.
– Похоже, начнется междоусобная война, – тревожным шепотом сообщил он Ройбену. – Я чувствую – будет страшная заваруха. Разговоры с Ройбеном были позарез нужны Стюарту, и Ройбен знал это, но не мог надолго оставлять Фила. И думать не мог ни о чем другом, только о нем, поэтому не мог ответить на множество возникавших у Стюарта вопросов. Кроме того, вопросы были такими, что на них лучше всего мог бы ответить Маргон, если, конечно, у него возникло бы такое желание.
Лиза сообщила Ройбену, что в среду утром Феликс прежде всего набросал план системы пожаротушения для дома. Он намеревался подключить ее к окружной водопроводной системе, но предусмотрел на всякий случай вместительный резервный бак, который предстояло установить между автостоянкой и крылом дома, предназначенным для слуг.
– Никто и никогда не сожжет Нидек-Пойнт, – сказал Феликс. – По крайней мере, пока в моем теле теплится дыхание. – Больше он не произнес ни единого слова, которые можно было бы хоть косвенно связать с ужасами Модранехт.
– Он поселился в комнате, где когда-то жила Марчент, – сказала Лиза. – Спит на ее кровати. Не хочет ничего там тревожить. Это не есть хорошо, это должно быть прекращено. – Она покачала головой.
– Но что же Маргон, – украдкой поинтересовался у нее Ройбен, – что Маргон, который был так непримиримо настроен в целом против общения с Лесными джентри? Неужели его не встревожило столь откровенное проявление физического могущества Лесных джентри во время Модранехт? – Ведь сколько раз Ройбен слышал разговоры о том, что Лесные джентри никогда не приносят никому вреда!
Лиза небрежно отмахнулась от его вопросов.
– Маргон любит твоего отца. И прекрасно понимает, почему они поступили именно так, а не иначе.
Время от времени Маргон осматривал Фила, демонстрируя при этом тщательность и знание дела, достойные самого лучшего врача. Рядом с ним в это время всегда находился Стюарт. Присутствие Элтрама нисколько не тревожило Маргона. Они кивали друг другу, как будто с Лесными джентри не произошло ровным счетом ничего необычного и они совсем недавно не затолкали толпой на глазах у всех в костер двух морфенкиндеров.
В конце концов стало ясно, что жизнь Фила вне опасности.
Однако и теперь он плакал и вскрикивал во сне, и Лиза опускалась рядом с ним на колени и что-то шептала.
– Поначалу он находился на грани между жизнью и смертью, – сказала она Ройбену. – Теперь же перед ним одна только жизнь.
Элтрам ни с кем не разговаривал. Если ему, когда он пребывал в материальном состоянии, и требовался сон, он никак не выказывал этого. Каждое утро кто-нибудь из Джентри приносил свежие цветы, которые Элтрам собственноручно расставлял в вазах и стаканах на подоконники и столы.
Лиза в присутствии Элтрама вела себя так же спокойно, как и со всеми остальными. А Сергей и Тибо, когда заглядывали во флигель, время от времени заговаривали с ним, но он лишь кивал в ответ и почти не отводил взгляда от Фила.
Но можно было не сомневаться в том, что демонстрация физической мощи Лесных джентри произвела впечатление на всех. И даже потрясла. Это трагическое событие заняло большое и прочное место в мыслях Ройбена. Лесные джентри, несомненно, были способны причинить серьезное зло очень многим, если не кому угодно, будь на то их желание. Теперь в этом нельзя было усомниться.
И все же общества Элтрама нисколько не тревожило и не пугало его; пожалуй, он воспринимал Элтрама даже лучше, чем до недавних событий. Присутствие Элтрама успокаивало его. Если бы Филу стало хуже, Элтрам первым заметил бы это и поднял бы тревогу. В этом у Ройбена не было ни малейших сомнений.
Однажды, рано утром, когда Лаура еще спала, Ройбен записал все, что смог запомнить из обвинительной речи Хокана. Он старался не столько воспроизвести эту речь полностью, сколько передать ее основное содержание. А закончив, снова лежал без сна в теплой сухой тихой мансарде, под окном, казавшимся белой световой заплатой на стене, и в душе его, в самой глубине, глухо ныла непреходящая боль.
Утром четвертого дня – 28 декабря – Ройбен еще затемно отправился в большой дом, чтобы принять душ, побриться и переодеться. Той ночью они с Лаурой занимались любовью в своей спальне, а потом Ройбен незаметно заснул в ее объятиях. Однако ему было после этого не так уж хорошо. Этого оказалось мало. Ройбен хотел ее в зверином обличье, хотел, чтобы их любовь происходила в лесу и была такой же необузданной, как и возле йольского костра. Но это нужно было отложить на потом.
Он проснулся в десять утра, один, и первое, что почувствовал, были угрызения совести и тревога за Фила. Как он мог позволить себе бросить его так надолго? Он впопыхах натянул джинсы, рубашку-поло и принялся искать куртку и обувь.
Ему казалось, что для того, чтобы добраться до коттеджа, потребовалась вечность. Но войдя туда, он обнаружил, что Фил сидит за письменным столом и пишет в своем дневнике. Лиза накрывала в кухне стол для завтрака. Поставив кофейник и поднос с чашками и тарелками для отца и сына, она тихонько выскользнула из дома. Элтрама нигде не было.
Фил довольно долго писал, а потом захлопнул тетрадь и поднялся. Он был одет в новенький черный спортивный костюм. Темно-зеленые глаза смотрели на Ройбена приветливо, но несколько рассеянно, как будто он был погружен в глубокие и очень серьезные раздумья и никак не мог из них выйти.
– Мой мальчик… – сказал он и указал на стоявший у окна столик с едой.
– Ты знаешь, что с тобой случилось? – спросил Ройбен, не успев еще усесться левым боком к окну. За окном лежал под ярко-белым небом океан серо-голубого стального цвета, а по нему беззвучно хлестали сверкающие серебряные полотнища непрекращающегося дождя.
Фил кивнул.
– Что ты помнишь, папа?
– Да почти все, – ответил Фил. – Если я и забыл что-нибудь, то… то, пожалуй, даже не представляю, что именно это могло быть. – Он с непривычной жадностью располосовал на несколько частей яичницу и перемешал ее с кусочками бекона и кукурузной кашей. – Наваливайся, или ты не голоден? В твоем возрасте ты должен быть всегда голодным.
– Папа, а что именно ты помнишь? – спросил Ройбен, пристально рассматривая пищу.
– Я же сказал тебе, сынок: все. Кроме того, как меня несли по лесу; этого я действительно не запомнил. Я очнулся от холода, и это заняло несколько минут. От холода и света костра. Но все, что было потом, я запомнил отлично. Я ведь ни разу не потерял сознание. Вроде бы и терял, но не до конца.
– Папа, а ты хотел, чтобы мы сделали с тобой то, что сделали? – продолжал расспросы Ройбен. – Я имею в виду: то, что мы сделали, чтобы спасти твою жизнь. Ты же теперь знаешь, что случилось, верно?
Фил улыбнулся.
– Для того чтобы умереть, времени всегда вдосталь, верно, Ройбен? И возможностей более чем достаточно. Да, я знаю, что вы сделали, и рад этому. – Он выглядел молодым и бодрым, и этому не мешали даже знакомые глубокие морщины на лбу и щеки, отвисшие уже много лет назад. И рыжеватых прядей в седине заметно прибавилось.
– Папа, неужели у тебя нет вопросов обо всем том, что ты видел? Или слышал? Не поверю, чтобы ты не хотел получить объяснения всему этому.
Фил положил в рот еще две полных вилки еды, старательно подцепляя густую кашу, перемешанную с яичницей. Потом он откинулся на стуле и уже руками доел остававшиеся на тарелке кусочки бекона.
– Ну… видишь ли, сынок, это не оказалось для меня потрясением, хотя, с другой стороны, конечно же, оказалось. Но не могу сказать, что все случившееся было для меня полнейшей неожиданностью. Я знал, что ты и твои друзья собираетесь праздновать Модранехт в лесу, и в общем-то представлял себе, как это может выглядеть, если исходить из старинных традиций празднования Йоля.
– То есть, папа, получается, что ты знал? – спросил Ройбен. – И все это время знал, кто мы такие, да?
– Дай-ка я расскажу тебе одну историю, – сказал Фил. Его голос звучал совсем как обычно, а вот острый взгляд зеленых глаз все еще изумлял Ройбена. – Ты ведь знаешь, что твоя мать очень редко и мало употребляет спиртное. Не знаю, видел ли ты когда-нибудь ее пьяной…
– Пожалуй, однажды, но не так уж сильно.
– Так вот, она воздерживается от спиртного по той простой причине, что очень быстро теряет разум – и так было всегда, – а потом и сознание и забывает все, что с нею было. Это плохо для нее, потому что она очень эмоционально переживает такие случаи и плачет из-за того, что не способна владеть собой и управлять ситуацией.
– Я помню, она говорила об этом.
– И, конечно, важно и то, что она хирург и должна быть готова по первому же звонку отправиться в операционную.
– Да, папа, конечно. Я знаю…
– И вот недавно, вскоре после Дня благодарения – если мне память не изменяет, это случилось на следующую субботу, в ночь, – твоя мать напилась допьяна, напилась в одиночку, и пришла, рыдая, ко мне в спальню. Конечно, перед этим она успела дать нескольким газетам и круглосуточным каналам новостей интервью о том, что своими глазами видела Человека-волка, видела, как здесь, в Нидек-Пойнте, он ворвался в парадную дверь и в мгновение ока растерзал двух русских ученых. Да, она говорила всем и каждому, кто лез к ней с вопросами, что калифорнийский Человек-волк – совсем не миф, что это разновидность физиологической мутации, аномалия, единичный каприз природы – так она частенько выражалась, – уникальное, но реальное биологическое явление, которое довольно скоро удастся объяснить. Как бы там ни было, она пришла ко мне в спальню, села на кровать – она плакала, не переставая, – и сказала мне, что знает, сердцем чувствует, что ты и друзья, вместе с которыми ты поселился, относитесь к одному и тому же виду. «Они все – Люди-волки, – говорила она сквозь слезы, – и Ройбен один из них». Она снова и снова повторяла, что знает, что это правда, знает, что твой брат Джим тоже это знает, потому что старательно уходит от разговоров об этом, а это может означать только одно – что Джим узнал это на исповеди и не может никому раскрыть ее тайну. «Они все такие. Ты видел большую фотографию в библиотеке, около камина? Все они чудовища, и наш сын – одно из них».
Конечно, я помог ей перебраться в ее собственную постель, лег рядом с нею и лежал, пока она не перестала плакать и не уснула. А потом, наутро, Ройбен, она не помнила ничего, кроме того, что выпила лишнего и плакала неизвестно по какой причине. Она была расстроена, ужасно расстроена, как это всегда с нею бывает из-за любого чрезмерного всплеска эмоций, любого случая утраты контроля над собой, она заглотала полпузырька аспирина и как ни в чем не бывало отправилась на работу. Как ты думаешь, что я стал делать дальше?
– Ты отправился к Джиму, – сказал Ройбен.
– Совершенно верно, – ответил, улыбнувшись, Фил. – Я приехал к Джиму, когда он служил ежедневную вечернюю мессу. В церкви было… человек пятьдесят? А может быть, и вдвое меньше. А на улице столпились бродяги, ожидавшие, когда же служба закончится и они смогут пойти в церковь и лечь спать на скамейках.
– Как всегда, – вставил Ройбен.
– Я перехватил Джима, когда он закончил службу, благословил прихожан у дверей и направлялся по проходу к ризнице. Я пересказал ему все, что сказала мать. «А теперь ты скажи, – обратился я к нему, – такое вообще мыслимо? Возможно ли, что этот самый Человек-волк не уникальная в своем роде шутка природы, а что их существует целое племя и что твой брат принадлежит к этому самому племени? Что в мире всегда существовали какие-то неведомые виды существ, и Ройбен, когда его искусали в том доме, в темноте, стал одним из них?»
Фил умолк и сделал большой глоток горячего кофе.
– И что же сказал Джим? – осведомился Ройбен.
– В этом-то все и дело, сынок. Он вообще ничего не сказал. Просто долго смотрел на меня, и лицо у меня было такое… ну, я не могу подобрать слова для того, чтобы описать его выражение. А потом он поднял голову к главному престолу. Мне удалось уловить, куда он смотрел. Смотрел он на статую святого Франциска и Волка из Губбио. А потом очень печально, упавшим голосом сказал: «Отец, я не могу сказать обо всем этом ничего определенного».
А я сказал ему: «Ладно, сынок, так, значит так, а твоя мать все равно не помнит ничего из того, что говорила». И я ушел, но я все понял. Я понял, что это правда. Откровенно говоря, я понял это еще тогда, когда об этом говорила твоя мать – почувствовал, что это правда, почувствовал это сердцем, душой. А твердо убедился в этом, глядя на Джима, когда он возвращался в ризницу за алтарем – он же мог сказать все, что угодно, сказать, что это чепуха, бред, но он не сказал ничего подобного.
Он вытер губы салфеткой и налил себе еще одну чашку кофе.
– Тебе известно, что никто в мире не варит кофе лучше, чем Лиза?
Ройбен промолчал. Он ужасно жалел Джима, жалел, что взвалил на Джима такое тяжкое бремя, но что бы он делал без Джима? Впрочем, трудности с Джимом можно было решить и позже – сделать какие-то пожертвования, поблагодарить, поблагодарить за то, что он принял из его рук еще и проблему Сюзи Блейкли.
– Но, папа, если мама это знает, то как же она пустила тебя сюда, к нам?
– Сынок, я же тебе сказал: она начисто забыла все, что говорила в ту ночь. Это озарение зарыто у нее где-то в подсознании, на том уровне, который недоступен ей, когда она трезва. На следующий день она ничего этого не знала. И до сих пор не знает.
– Вот уж нет, – возразил Ройбен, – еще как знает. Алкоголь заставил ее открыть на это глаза, признать это, заговорить об этом. Но она также знает, что не может ничего поделать, что никогда не скажет мне ни слова об этом, что никогда не сможет оказаться хоть как-то причастной ко всему этому. Так что ей остается только делать вид, что она ровным счетом ничегошеньки не знает.
– Возможно, и так, – кивнул Фил. – Но давай вернемся к твоему вопросу о том, что я подумал, увидев вас всех в лесу в ночь под Рождество. Да, должен сознаться, что я был потрясен. Столь поразительного зрелища я не видел никогда в жизни. Но удивлен я не был, и я знал, что там происходило. К тому же я узнал эту коварную Хелену, узнал ее по польскому акценту. Когда ее волосатые лапы выдернули меня из постели, она сказала: «Ты готов умереть ради своего сына, чтобы преподать урок ему и его друзьям?»
– Она так сказала?
Фил снова кивнул.
– О да. Затея, скорее всего, принадлежала ей. И Фиону, которая была с ней, я тоже узнал по голосу. Ох, какие страшные чудовища! И прямо здесь, в этой комнате… «Дурак, – заявила эта самая Фиона. – Хватило же глупости вообще сюда приехать! Обычно инстинкты у человеческих существ работают лучше».
Он отхлебнул кофе, поставил локти на стол и пригладил ладонью волосы. Он, казалось, помолодел лет на двадцать, и даже нажитые отметки возраста на лице не портили этого впечатления. Плечи распрямились, грудь стала шире. И даже кисти рук сделались крупнее и сильнее, чем были прежде.
– Сознание я потерял вскоре после того, как они явились сюда, – продолжил он. – Но когда мы оказались в лесу, я разгадал их дьявольский план – этих двух стерв – использовать меня в качестве живого доказательства порочности самой идеи Феликса жить в Нидек-Пойнте, в самой гуще людей, вести себя так, будто он живой человек, обычный человек, эксцентричный щедрый богач – ведь именно это и было, как сказала Фиона, его глупостями, его ошибками, на которых он якобы не желал учиться. И я видел и слышал, как разворачивался весь этот спектакль.
– В таком случае ты знаешь и что случилось с Фионой и Хеленой, – сказал Ройбен.
– Нет, поначалу я не знал, – ответил Фил. – Эта часть событий осталась для меня непонятной, и это меня озадачивало. Но когда я лежал здесь, мне время от времени снились кошмары, кошмары, в которых они сжигали Нидек-Пойнт и всю деревню.
– Она призывала именно к этому, – подтвердил Ройбен.
– Да, это я слышал. А вот то, что ее и Хелены не стало, как-то не укладывалось в общую картину. Я ведь не видел того, что с ними произошло. Кошмары были ужасными. Я хватал Лизу за руку и пытался втолковать ей, что эти две злодейки представляют страшную опасность для Нидек-Пойнта. И только тогда Лиза рассказала мне, что случилось, как Элтрам и Джентри затолкали их в огонь. Она объяснила мне, кто такие Джентри, во всяком случае попыталась. Она говорила, что они нечто вроде «духов лесных мест», а не живые существа вроде нас. – Он чуть слышно рассмеялся. – Я должен был и сам догадаться. А Лиза сказала мне, что никто и никогда не видел, чтобы Лесные джентри делали что-нибудь подобное. Но Лесные джентри никогда не пошли бы на такое «без серьезных причин». Потом здесь появился Элтрам, я имею в виду, у моей постели, рядом с Лизой. Он возложил на меня теплую ладонь. А потом Элтрам сказал: «Вы все в совершенной безопасности».
– Вот, значит, как… – протянул Ройбен.
– А потом я узнал, что они не имеют обычая причинять вред кому бы то ни было, и лучше понял все остальное, что услышал, – то, что вещал Хокан своим голосом, будто позаимствованным из знаменитого адажио соль минор Джадзотто.
Ройбен невесело усмехнулся.
– А ведь верно, именно так он и звучал.
– О, да, у Хокана очень непростой голос. Но такие голоса у всех здесь. Голос Феликса напоминает фортепианный концерт Моцарта – он всегда полон света, а Сергей… в голосе Сергея звучит Бетховен.
– Не Вагнер?
– Нет, – улыбнулся Фил. – Бетховен мне больше нравится. Что касается Хокана, я еще на приеме почувствовал в нем тоску, пожалуй, можно сказать, какую-то глубокую меланхолию, надрыв, и еще он, похоже любил Хелену, несмотря даже на то, что она страшила его. Я это заметил. Его пугали те вопросы, которые она задавала мне. – Он покачал головой. – Да, Хокан – это скрипка из адажио соль минор.
– Но что ты думаешь о себе? – спросил Ройбен. – Тоже считаешь, что все закончилось хорошо? Ведь чтобы спасти тебе жизнь, обратились к Хризме и ты стал одним из нас.
– Но разве я уже не сказал, что думаю об этом? – осведомился Фил.
– Думаю, в том, что такой  вопрос я задал дважды, нет ничего страшного.
– Конечно, нет, – ласково ответил Фил. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на сына с улыбкой, в которой угадывалась едва заметная печаль. – Ты так молод, и так наивен, и по-настоящему добр сердцем.
– Разве? Я всегда хотел, чтобы ты стал одним из нас! – прошептал Ройбен.
– Отправляясь сюда, я знал, что делал.
– Но откуда же ты мог это узнать?
– Меня влекла сюда не тайна, – объяснил Фил, – а безумный расчет на то, что вот этим твоим друзьям действительно известен секрет вечной жизни. О, да, я знал, что такая возможность существует. Я довольно долго складывал кусочки мозаики, точно так же, как и мать. И дело не только в той фотографии из библиотеки или явной неординарности тех людей, которые живут здесь вместе с тобой. Не только в тех анахронизмах, которые частенько проскакивают в их речах, и в необычных точках зрения на те или иные вопросы. Черт возьми, мы же сами из-за твоей манеры разговаривать всю твою жизнь то и дело посмеивались, что ты, дескать, подменыш, подброшенный нам эльфами. – Он покачал головой. – Так что ничего удивительного не было и в том, что ты собрал группу друзей, таких же, как и сам, не от мира сего, которые подчас ведут себя и говорят так же необычно, как и ты сам. А вот бессмертие, конечно, завораживает и влечет неудержимо. Что да, то да. Но я не уверен, что до конца верил именно в эту часть моих построений. Сейчас я сам не знаю, во что верил. В то, что человек может обернуться зверем, поверить куда легче, нежели в то, что он будет жить вечно.
– Это я прекрасно понимаю, – сказал Ройбен. – Я ведь и сам чувствую точно то же самое.
– Нет, то, что привело меня сюда, было, пожалуй, несколько приземленнее и в то же время глубже и значительнее. Я отправился сюда, чтобы поселиться вместе с тобой в этом благословенном месте, потому что должен был это сделать! Должен, и все тут. Мне было необходимо отыскать тут укрытие от мира, которому я отдал всю свою продолжительную, тусклую и незначительную жизнь.
– Папа…
– Нет, сынок. Не спорь со мною. Я отлично знаю себя. И знаю, что должен был прийти сюда. Должен был поселиться здесь. Мне было необходимо провести оставшиеся дни в каком-то таком месте, где мне действительно хотелось бы находиться, делать что-то такое, что было бы важно для меня – пусть даже нечто банальное. Гулять по лесам, читать свои книги, писать мои стихи, смотреть на этот океан, на этот бескрайний океан. Необходимо. Я не мог больше жить, постепенно, шаг за шагом, продвигаясь к могиле, жить, задыхаясь от сожалений, раскаяния, горечи и разочарования! – Он громко, сквозь зубы, втянул воздух, как будто ему вдруг сделалось больно. Его глаза были устремлены в какую-то невидимую точку на едва различимом горизонте.
– Понимаю тебя, папа, – негромко сказал Ройбен. – По-своему, пусть юношески, пусть наивно, я почувствовал то же самое в свой первый же приезд сюда. Не могу сказать, чтобы я воспринимал жизнь как безотрадный путь к гробовому входу. Я лишь знал, что никогда еще не жил, что я избегал жизни – как будто меня с детских лет научили принимать решения, препятствующие этой самой жизни, а не способствующие ей.
– О, это очень мило, – заметил Фил. Он перевел взгляд на Ройбена, и его улыбка вновь просветлела.
– Папа, скажи, ты понял то, о чем говорил Хокан? Уловил суть?
– Более или менее, – признался Фил. – Я воспринимал это скорее как сон. Я лежал на земле, земля была холодной, и все же мне было тепло под тем, чем меня укутали. И я слушал его. До меня дошло, что он, не жалея, метал стрелы в Феликса, и в тебя, и в Стюарта. Я слышал его слова. И в основном запомнил их. А потом, ночами, лежа здесь и слушая почти непрерывный шепот Лизы, я собрал их в цельную картину.
Ройбен вдруг почувствовал, что вся смелость, которой он было запасся, куда-то улетучилась.
– И как, по-твоему, в словах Хокана имелся какой-то смысл? Он был прав?
– А ты, Ройбен, как ты сам думаешь?
– Я не знаю, – сказал Ройбен и сразу же почувствовал, что эти слова совершенно не годятся. – Каждый раз, когда я обдумываю их, каждый раз, когда я вижу Феликса, или Маргона, или Сергея, все сильнее и сильнее осознаю, что должен решить – сам решить, своей головой! – как относиться ко всему тому, что говорил Хокан.
– Понимаю. И одобряю твой подход.
Ройбен полез во внутренний карман, вынул сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его Филу.
– Здесь записано все, что он говорил нам, – объяснил он. – Каждое слово. В точности так, как я это запомнил.
– Студентом ты, сынок, всегда учился отлично. – Фил развернул бумагу, медленно, вдумчиво прочел каждое слово, бережно свернул листок и выжидательно посмотрел на Ройбена.
– Феликс совершенно убит, – сказал Ройбен. – Угнетен до крайности.
– Это понятно, – заметил Феликс. Он намеревался сказать что-то еще, но не успел.
– А вот Маргона, да и всех остальных, это, похоже, не слишком задело, – продолжил Ройбен. – И Сергей, и Стюарт, кажется, забыли обо всех этих обвинениях, выкинули их из головы, как будто ничего и не было. И ни Элтрама, ни Лесных джентри они, определенно, ничуть не боятся. И ведут себя с ними так же непринужденно, как и прежде.
– А Лаура?
– Лаура задает совершенно естественные вопросы: Кто такой Хокан? Хокан, что, пророк или оракул? Или Хокан такое же существо, как и мы, и так же подвержен ошибкам?
– Получается, что по-настоящему это задело только тебя и Феликса?
– Не знаю, папа, не знаю. Я просто не могу выкинуть его слова из памяти! И никогда, сколько я себя помню, мне не удавалось быстро справляться со всякими возражениями и обвинениями против того, как я живу. Всю жизнь я лез из кожи, чтобы отыскать собственную истину, но каждый раз чьи-то слова сбивали меня не то что с толку, а даже с ног. Как будто все орали на меня, оскорбляли меня, грозили кулаками, и я очень часто напрочь забывал, что именно думал о чем-то.
– Не стоит недооценивать себя, сынок, – сказал Фил. – Мне кажется, ты очень даже знаешь, что думаешь.
– Ну, кое-что я действительно знаю. Я люблю этот дом, эти места, эту часть одного из крупнейших в мире лесов. Хочу привезти сюда моего сына. Хочу жить здесь рядом с тобой. Я люблю их всех – мою новую семью. Люблю так, что даже и передать словами не могу. Лауру, Феликса, Маргон, Стюарт, Тибо, Сергея – всех. Люблю Лизу, кем бы и чем бы она ни была. Люблю Лесных джентри.
– Понимаю тебя, сынок, – сказал, улыбнувшись, Фил. – И мне тоже Лиза очень симпатична. – Он негромко, чуть заговорщицки, хохотнул. – Кем бы и чем бы она ни была.
– Кое о чем я вообще думать не хочу – о том, чтобы покинуть Нидек-Пойнт, о том, чтобы разорвать все связи с мамой, о том, чтобы навсегда отказаться от сына и полностью перепоручить его маме, о том, чтобы не встречаться больше с Джимом. У меня просто сердце разрывается.
Фил молча кивнул
– Здесь я ощущаю себя сильнее и крупнее, чем где бы то ни было и когда бы то ни было, – продолжал Ройбен. – В тот день, когда в деревне устроили ярмарку, я ощущал разлитую вокруг творческую энергию. Я чувствовал дух творчества – оказалось, что он очень заразен. Никакие другие слова просто на ум не приходят. Я чувствовал, что все то, что Феликс сделал, все то, что он пробудил к жизни, – это хорошо. Папа, это было настоящее волшебство. Он снова и снова творил из ничего вполне реальное добро. Унылая зима, умирающий городишко, огромный пустой дом, день, который мог бы в точности повторять тысячи таких же дней… Он преобразил все это. И, клянусь, это было хорошо. И тут появляется Хокан со своими обвинениями, и Хокан читает тот же самый текст шиворот-навыворот и делает из него совсем другую историю.
– Да, Ройбен, именно это Хокан и сделал, – сказал Фил.
– Хокан назвал этот великолепный дом западней, мерзостью.
– Да, сынок, я слышал.
– Но, папа, в чем же грех Феликса? В том, что он хочет жить в содружестве со всеми прочими разумными существами – с духами, призраками, морфенкиндерами, Нестареющими, такими, как Лиза, с обычными людьми? Неужели это и впрямь зло? Неужели это и есть первородный грех, который и сгубил Марчент?
– А что ты, Ройбен, сам думаешь обо всем этом? Это так?
– Папа, я не имею ни малейшего представления о том, что такое бессмертие. И уже откровенно признавался в этом. Просто не знаю. Зато хорошо знаю, что здесь я стремлюсь к чистоте чувств, к ясности понимания. Кем бы я ни был, у меня есть душа. Я всегда это знал. И не могу поверить, что Марчент, душа которой находится где-то здесь, страдает из-за страшной тайны нашего существования, нашей сущности, из-за того, что Феликс якобы согрешил тем, что любил ее и ее родителей, но хранил от них наш секрет. Феликс ни за что не покинул бы Марчент, если бы эти злодеи не посадили его в заточение.
– Знаю, сынок. Вся эта история мне известна. Когда я лежал там, на поляне возле костра, Хокан снабдил меня всеми недостававшими деталями мозаики.
– И в том, что Лесные джентри так ошарашили всех, я считаю, тоже нет никакой вины Феликса. Совершенно ясно, что они сделали нечто такое, на что никто не считал их способными. Но можно ли обвинять в этом Феликса потому, что он обратился к ним и пригласил на праздники?
– Нет, я думаю, что он здесь совершенно ни при чем, – ответил Фил. – Лесные джентри всегда обладали запасом сил, о которых никто ничего не знал.
– Поговорить бы мне с Марчент! – воскликнул Ройбен. – Услышать бы ее голос. Я видел ее, видел ее слезы, видел, насколько она несчастна. Черт возьми! Папа, я даже занимался любовью с ней, держал ее в объятиях. Но не слышал ни звука. Она не сумела сообщить мне ни слова о том, что и как обстоит на самом деле.
– И что же она могла бы сообщить тебе? Она не ангел, не божество, а призрак. Она – душа, сбившаяся в пути. Остерегись того, что она могла бы сказать, точно так же, как и слов Хокана.
Ройбен тяжело вздохнул.
– Знаю я это. Знаю. И все равно мне хочется спросить Элтрама. Уверен, что он знает, почему она не может расстаться с этим миром. Он должен знать.
– Элтрам знает только то, что знает сам, – заметил Фил, – а не то, что известно Марчент, если ей вообще что-то известно.
Они на некоторое время замолкли. Фил налил себе еще одну чашку кофе. А дождь снаружи все так же стучал и звенел об оконные стекла. Чрезвычайно душевный, умиротворяющий звук – дробь дождевых капель по оконному стеклу. Невзирая на дождь, бесцветное небо необъяснимым образом просветлело, и на сером сверкающем полотнище моря смутно вырисовался корабль, плывущий у далекого горизонта.
– Ты не хочешь дать мне совет, что делать? – спросил Ройбен.
– Ты же сам не хочешь, чтобы я давал тебе такие советы, – ответил Фил. – Тебе нужно разобраться во всем самому. Но кое-что я тебе все-таки скажу. Ты отвлек меня от размышлений о скором угасании, ты совершил со мною чудо. И что бы ни случилось, как ты ни решишь, ничего не сможет оторвать тебя от меня, а меня – от тебя и Лауры.
– Это верно, совершенно верно. – Он посмотрел в глаза отцу. – Ты ведь счастлив, папа, да?
– Да, – ответил Фил.

24

Впервые после Модранехт они собрались за обедом все вместе. Они сидели за большим столом в столовой и жадно поглощали запеченную рыбу, жареную курятину и порезанную тонкими кусками свинину, сопровождая все это горами тушенной в масле зелени и моркови. Лиза испекла свежего хлеба, а на десерт – яблочные пироги. В хрустальных графинах и бокалах золотился охлажденный рислинг.
Ройбен сидел на своем обычном месте, справа от Маргона, а справа от него самого сидела Лаура. Дальше разместились Беренайси, Фрэнк и Сергей, а напротив, как всегда, сидел Феликс, слева от него Тибо, дальше Стюарт, а потом Фил.
Все было легко и непринужденно, точно так же, как во время доброй сотни обедов, которые проходили здесь прежде, и когда завязался разговор, он вращался вокруг самых обыденных вещей, таких как новогодний праздник, который был запланирован в «Таверне», или никак не желавшая меняться погода.
Только Феликс молчал. Не говорил ни слова. А Ройбену было мучительно тяжело глядеть на выражение его лица – на ужас, застывший в его устремленных куда-то в пространство глазах.
Маргон был непривычно ласков в обращении с Феликсом и раз за разом заговаривал с ним на какие-то маловажные или нейтральные темы, но, не получив несколько раз ответа, оставил свои попытки, видимо, понимая, что дальнейший нажим только повредит его добрым намерениям.
Беренайси между делом заметила, что остальные волчицы уехали в Европу и что, вероятно, вскоре последует за ними. Новостью это не было, судя по всему, только для Фрэнка, но никто не задал того вопроса, который так и просился на язык Ройбена: уехал ли с ними Хокан?
Ройбен же не имел ни малейшего желания упоминать имя Хокана за этим столом.
Паузу нарушил Маргон.
– Беренайси, ты, конечно, знаешь, что, если не захочешь уезжать, мы будем рады, если ты останешься здесь.
Она лишь кивнула. На лице ее можно было прочесть лишь осознанную покорность судьбе. Фрэнк молча смотрел в сторону, как будто все это не имело к нему никакого отношения.
– Послушай, Беренайси, – сказал Тибо. – Мне кажется, тебе лучше будет остаться с нами. И постараться отбросить те старые связи, которые связывают тебя с этими созданиями. Почему бы нам не возродить смешанные стаи, где будут и самцы, и самки? На этот раз у нас вполне может получиться. Дорогая моя, ведь Лаура уже с нами.
Беренайси заметно растерялась, но не обиделась. Лишь улыбнулась. Лаура посмотрела на нее с нескрываемым сочувствием и негромко, мягко произнесла:
– Конечно, это не мое дело, и не мне судить, что к чему, но мне будет приятно, если ты останешься.
– Нам всем будет приятно, если ты останешься, – угрюмо сказал Фрэнк. – Интересно, почему женщины так часто образуют свои собственные стаи? Почему бы нам всем не жить в мире и согласии?
Вопрос был, видимо, риторический, и на него никто не ответил.
Перед самым завершением трапезы, когда все съели по хорошей порции яблочного пирога, выпили по одному-два эспрессо, а Сергей разом выхлебал весьма внушительную порцию бренди, дверь открылась, и в комнату вошел Элтрам, как всегда, он был одет в коричневый замшевый костюм и без приглашения сел в кресло, стоявшее в торце стола.
Маргон поздоровался с ним приветливым кивком. Элтрам откинулся, чуть ли не разлегся в кресле и улыбнулся Маргону, чуть заметно пожав плечами, как будто намекал на что-то, не зависевшее от него.
Все это немало озадачило Ройбена. Почему Маргон не разгневался из-за того, что сделали недавно Лесные джентри? Почему он не заявлял, что, дескать, предвидел такой скверный оборот событий? Или что был прав, когда возражал против их участия в праздновании? Но Маргон не говорил ничего подобного, и сейчас присутствие Элтрама за столом нисколько не раздражало его.
Стюарт с выражением растерянного восхищения на лице впитывал взглядом все подробности облика Элтрама. Элтрам вежливо улыбнулся ему, но в столовой почему-то воцарилась напряженная тишина.
Один за другим хозяева поднимались из-за стола. Беренайси и Фрэнк направились к выходу, чтобы съездить в деревню и выпить в «Таверне» по рюмке на сон грядущий. Стюарт пошел дочитывать начатый роман. Сергей внезапно встал, плеснул себе еще бренди и тоже вышел из комнаты. Тибо увел Лауру под предлогом того, что у него при работе с компьютером опять возникло какое-то затруднение, с которым он не может справиться.
Фил сослался на плохое самочувствие, но отказался от чьей-либо помощи, сказав, что теперь ему совершенно не трудно добраться в темноте до коттеджа.
Теперь никто не называл этот домик флигелем для гостей, только коттеджем.
Элтрам пристально посмотрел на Маргона. Между ними происходило нечто вроде беззвучной беседы. Маргон поднялся, на ходу тепло приобнял Феликса, который, кажется, даже не заметил этого, и направился, судя по звуку шагов, в библиотеку.
Тишина.
Ни звука ниоткуда, даже огонь не потрескивал ни в камине, ни на кухне. Дождь полностью прекратился, и освещенный иллюминацией лес за окном представлял собой изумительное, хотя и печальное, зрелище.
Ройбен отвернулся от окна и увидел, что Элтрам смотрит на него.
В комнате они остались только втроем: Ройбен, Феликс и Элтрам. Они еще некоторое время сидели в молчании, которое нарушил Элтрам.
– А теперь пойдемте со мною. Если хотите увидеть ее, пойдемте на площадку.
Феликс вздрогнул как от испуга и уставился на Элтрама.
– Вы серьезно? – спросил Ройбен. – Она будет там?
– Она хотела, чтобы вы пришли, – сказал Элтрам. – Пойдемте, пока дождь стих. Там горит огонь, я позаботился об этом. Она собирается уйти за грань. На площадке она будет сильнее.
И, не дав Ройбену сказать ни слова, Элтрам исчез.
Феликс и Ройбен быстро и бесшумно прошли в гардеробную, надели пальто и шарфы и вышли через черный ход. В лесу звучно пела капель, но дождя не было, это с верхних веток непрестанно текли крошечные водопады.
Феликс торопливо шагал сквозь тьму.
Ройбен спешил следом, думая про себя, что, как только они выйдут за пределы освещенной территории у дома и иллюминированной дубравы, он без Феликса неминуемо заблудится.
Казалось, они целую вечность пробирались гуськом по узким извилистым тропам. Ройбен ухитрился на ходу, не замедляя шага, надеть кожаные перчатки и замотать шарфом половину лица, чтобы спастись от резкого ветра.
Густой лес трепетал и шептал от накопленной во время долгого дождя воды, а ноги то и дело чавкали и скользили в грязи.
В конце концов Ройбен разглядел впереди, словно прямо в небе, бледный мерцающий огонь, а на его фоне различил и верхний край стены из могучих валунов.
Как и несколько дней назад, они проскользнули сквозь узкий проход и оказались на площадке. В ноздри Ройбена ударил густой запах копоти и золы, но холодный ветер в мгновение ока и разметал вонь и унес ее прочь.
Никаких следов от Модранехт не осталось – ни разбросанных музыкальных инструментов и рогов для питья, ни котла, ни недогоревших дров. От великого костра остался только черный закопченный круг, в центре которого горел другой огонь, совсем крохотный по сравнению с тем. Языки пламени, поднимавшиеся над толстыми дубовыми поленьями, плясали в воздухе и растворяли без следа клочья тумана.
Переступая через пропитанные водой и блестевшие в отблесках огня головни, они направились к этому костру. Ройбен с болезненной ясностью ощущал, что именно здесь умерли Фиона и Хелена. Но сейчас оплакивать этих двух, попытавшихся убить Фила, было не ко времени.
Они подошли к костерку насколько было возможно без опасения подпалить одежду. Ройбен снял перчатки и сунул в карманы. Они с Феликсом стояли бок о бок и грели руки над огнем. Феликса трясло от холода. Пульс Ройбена колотился с устрашающей частотой.
«А что, если она не придет? – испуганно думал Ройбен, но не смел сказать ни слова. – А что, если она придет и скажет нам что-нибудь ужасное, более жестокое, еще сильнее язвящее, еще сильнее порицающее, чем все то, что наговорил Хокан?»
Он потряс головой и закусил нижнюю губу, старательно отгоняя чрезвычайно дурное предчувствие, и вдруг осознал, что прямо напротив него, за костром, стоит еще одна фигура, отлично видимая сквозь языки пламени. Стоит и внимательно смотрит на него.
– Феликс… – позвал он, и Феликс поднял голову и тоже увидел фигуру.
Негромкий, но отчаянный стон сорвался с его губ:
– Марчент!
Фигура вдруг вырисовалась еще четче и ярче, чем была только что, и Ройбен увидел ее полностью оформленное лицо – такое же свежее и милое, каким он видел его в последний день ее жизни. Ее щеки раскраснелись от холода, а губы были привлекательно розовыми. В серых глазах играли отсветы пламени. Она была одета в простое серое одеяние с капюшоном, и под капюшоном Ройбен разглядел коротко подстриженные светлые волосы, обрамлявшие овал лица.
Их разделяло менее четырех футов.
Никаких резких звуков, лишь пламя потрескивало в костре да несколько вздохов со стороны леса.
А потом раздался голос Марчент – впервые за все время, что прошло с ночи ее гибели.
– Как вы могли подумать, что я буду несчастна из-за того, что вы здесь все вместе? – спросила она. Ах, этот голос, голос, который Ройбен запомнил навсегда, такой отчетливый, такой внятный, такой ласковый! – Ройбен, этот дом, эти земли… я очень хотела, чтобы они перешли к тебе. А ты, Феликс… Я всей душой хотела, чтобы ты был жив и здоров и чтобы никто из тех, кто способен причинить тебе зло, никогда не смог дотянуться до тебя. А вы двое, вы, кого я любила всей душой, – вы теперь друзья, даже родня, и теперь вы вместе.
– Моя дорогая, моя бесценная девочка, – сказал Феликс дрожащим, срывающимся голосом, – я очень люблю тебя и всегда любил.
Ройбен дрожал всем телом. По его щекам катились слезы. Совершенно не понимая, что делает, он неловко вытер их шарфом. Он не сводил с нее глаз, а ее голос зазвучал вновь, и в нем вновь прозвучала та же затаенная, но ощутимая сила.
– Я знаю, Феликс, – сказала она. – Я всегда это знала. Неужели ты думаешь, что, живая или мертвая, могла бы возложить на тебя хотя бы долю вины за все это? Твой друг Хокан – а он твой друг – приписал мне мысли, которые я ни в коем случае не разделяю.
Ее лицо было полностью выразительным, и живым, и теплым, а голос столь же лиричным и естественным, как в тот последний день.
– А теперь, прошу вас, выслушайте меня. Не знаю, сколько еще времени у меня осталось, а сказать вам нужно много. Когда придет приглашение, я должна буду его принять. Сейчас меня удерживают здесь ваши слезы, и я должна освободить вас, чтобы освободиться самой.
Она сопровождала свои слова самыми естественными жестами, но, казалось, приближалась все ближе и ближе к огню, словно была неуязвима для жара.
– Феликс, мою жизнь омрачало вовсе не твое тайное могущество, – ласково сказала она, – а немыслимая алчность мох родителей, не знавших, что такое любовь. Я погибла от рук больных безумцев. Ты был солнцем моей жизни – в том саду, который ты насадил здесь для потомков. А в самые темные часы, когда весь наделенный жизнью мир ни за что не замечал моих призывов, это ты, Феликс, прислал ко мне благодетельных духов леса, которые дали мне свет и понимание.
Феликс беззвучно плакал. Он хотел что-то сказать (Ройбен заметил это), но Марчент перевела взгляд на Ройбена.
– Ройбен, твое лицо, озаренное любовью, было для меня призывным светом, – сказала она. Именно так она говорила с ним в тот страшный день – ласково, почти нежно. – Позволь теперь мне стать таким светом для тебя. Я вижу, что твоя невинность вновь подверглась поруганию – уже не со стороны твоей прежней семьи, – на сей раз это был тот, кто вложил в свои слова массу горечи и фальшивой уверенности. Хорошенько присмотрись к той темной мудрости, которую он предложил тебе. Он хотел бы оторвать тебя от тех, кого ты любишь, тех, которые откликаются любовью на твою любовь – от той школы, где все души усваивают высшую мудрость. – Она понизила голос, чтобы подчеркнуть и свой гнев, и понимание всей проблемы. – Да как посмел живой загонять тебя в круг проклятых или пытаться толкнуть тебя на мрачный каторжный путь самозаточения и покаяния? Ты – то, что ты есть, а не то, чем хотели бы видеть тебя другие. И кому, скажи на милость, не приходится бороться с жизнью и смертью? Кому не приходится сталкиваться с хаосом живого, дышащего мира, как это делаете вы с Феликсом? Ройбен, отринь проклятие, которое якобы опирается на авторитет Священного Писания. И мои слова, Ройбен, если они противоречат глубинным устремлениям твоей честной души, тоже отринь.
Она приостановилась, но лишь для того, чтобы обнять взглядом их обоих, и тут же продолжила:
– Феликс, ты оставил этот дом и земли мне. Я в память о тебе передарила их Ройбену. А теперь я расстаюсь с вами обоими, и ваша взаимная связь не менее прочна, чем любая связь, сущая под небесами. В Нидек-Пойнте вновь ярко горит свет. Ваше будущее простирается в бесконечность. Помните обо мне. И простите меня. Простите мне то, чего я не знала, чего не сделала и чего не смогла увидеть. А я буду помнить вас, куда бы я ни попала, покуда во мне будет существовать память.
Она улыбнулась. Но в ее лице и в ее голосе проявилась чуть заметная тень дурного предчувствия и страха.
– Прощайте, мои дорогие. Я знаю, что ухожу, но не знаю, куда и как, и не знаю, увижу ли вас еще хоть когда-нибудь. Но сейчас я вижу вас, вижу живыми, любимыми и исполненными неоспоримого могущества. Я люблю вас. Молитесь за меня.
Она умолкла. Она превратилась в собственный портрет: взгляд устремлен вперед, губы мягко, без усилия, сомкнуты, на лице выражение легкого изумления.
А потом ее лицо заколебалось и начало выцветать. И вскоре от нее остался лишь светлый силуэт на темном фоне. А потом и он исчез.
– До свидания, моя дорогая, – прошептал Феликс. – До свидания, моя бесценная девочка.
Ройбен неудержимо рыдал.
В темных невидимых деревьях, окружавших площадку, шелестел листвой ветер.
Феликс вытер слезы своим кашне и, обняв Ройбена обеими руками, заставил его расправить плечи.
– Ройбен, она ушла, ушла домой, – сказал он. – Неужели ты этого не понял? Она сделала именно то, о чем говорила: освободила нас. – Он улыбался, но из его глаз все еще сочились слезы. – Я уверен, что она отыщет свет. Она слишком чиста сердцем и слишком сильна духом для того, чтобы заслужить что-то иное.
Ройбен кивнул, хотя сейчас, в этот миг, он чувствовал лишь печаль, печаль из-за ее ухода, печаль из-за того, что он никогда больше не услышит ее голоса; лишь постепенно до него начало доходить, что ему сейчас было дано великое утешение.
Когда он обернулся и снова посмотрел Феликсу в глаза, он уже чувствовал глубокий покой и верил, что мир все же именно то хорошее, доброе место, каким он его всегда считал.
– Пойдем, – сказал Феликс, крепко обняв и тут же отпустив его. Его глаза блестели прежним живым светом. – Нас наверняка ждут и сильно боятся за нас. Пойдем к ним.
– Все снова стало замечательно, – сказал Ройбен.
– Да, мой мальчик, да. И если мы этого не поймем, то ужасно разочаруем ее.
Они медленно повернулись и направились в обратный путь по промокшему кострищу к узкому проходу сквозь непроходимую в других местах россыпь валунов и в непринужденном теперь молчании совершили неблизкий переход к дому.

25

Пастор Джордж приехала во второй половине дня. Накануне она позвонила Ройбену и попросила его о встрече и приватном разговоре. Он не мог отказать ей.
Они встретились в библиотеке. Она вновь оделась довольно празднично, примерно так же, как на рождественский прием; только брючный костюм был красным и на шее повязан белый шелковый платочек. Короткие седоватые волосы тщательно завиты, а на лице пудра и губная помада. Вероятно, она считала этот визит важным для себя.
Ройбен предложил ей большое кресло, стоявшее у камина. Сам он расположился на честерфильдовском диване. На столике уже ждали кофейник и бисквит. Ройбен наполнил чашки.
Она держалась совершенно спокойно, приветливо, и когда Ройбен спросил о Сюзи, сообщила, что у Сюзи все очень хорошо. После того как ей поверил отец Джим, Сюзи захотела рассказать ему и родителям о «других вещах», которые происходили с нею за то время, пока она была в плену у похитителя, и теперь стала вполне счастливым ребенком.
– Я просто не могу найти слов, чтобы отблагодарить вас за то, что вы сделали, – сказала пастор Джордж. – Родители уже дважды возили ее к отцу Джиму, присутствовали на полуночной мессе.
Ройбен не скрывал радости и облегчения, но пастор Джордж могла оценить их лишь наполовину. Нет, он не допускал даже мысли о том, что Джим мог бы раскрыть тайну исповеди брата. Но Джим смог поверить Сюзи и сделать для нее доброе дело.
Пастор Джордж немного поговорила о том, что отец Джим очень мил. Оказалось, что ей никогда прежде не доводилось иметь дела с католическими священниками. Он согласился приехать в ее церквушку для беседы о нуждах бездомных, за что она была очень благодарна ему.
– Я никак не ожидала, что священник согласится посетить маленькую захолустную церковь иной конфессии, но он сделал это с большой охотой. А уж как мы все были рады!
– Он отличный парень, – улыбнулся Ройбен. – И к тому же мой родной брат. Я всегда знал, что на Джима можно положиться.
Пастор Джордж промолчала.
«И что дальше? – думал Ройбен. Долго еще она будет ходить вокруг да около, как она подведет разговор к загадке Человека-волка, как она будет уходить с этой темы? Он постарался собраться с мыслями, так как все еще не представлял себе толком, что ему говорить и делать, чтобы самому дистанцироваться от этой загадки и вести разговор в абстрактном, неопределенном духе».
– Это ведь вы спасли Сюзи, верно? – вдруг спросила пастор Джордж. Ройбен остолбенел.
Она, спокойная, как обычно, смотрела прямо ему в глаза.
– Это ведь были вы? – повторила она. – Это вы принесли ее к моим дверям.
Ройбен почувствовал, что краснеет. Больше того, у него задрожали руки и ноги. Он промолчал.
– Я знаю, что это были вы, – понизив голос, доверительно сказала она. – Я поняла это, когда вы прощались с нею здесь, на втором этаже, и сказали: «Я люблю тебя, моя дорогая». Я заметила еще кое-что – по вашей, так сказать, манере поведения: движениям, походке, речи. О, конечно, разница есть, и немалая, но все же… модуляции, интонации… Это были вы.
Он снова ничего не сказал. Он не знал толком, что делать, что говорить, лишь твердо знал, что ни в коем случае не признается ей. Ни о каких признаниях, прямых или косвенных, не могло быть и речи, ни сейчас, ни впредь, и все же мысль о том, что ее придется обмануть, была ему глубоко отвратительна.
– Сюзи тоже это знает, – продолжала пастор Джордж. – Но ей приезжать сюда и донимать вас вопросами было вовсе незачем. Она знает, и хватит с нее. Вы ее герой. И ее тайный друг. Она может сказать все это вашему брату Джиму, потому он священник и никогда не разгласит тайну ее исповеди. Поэтому ей и не требуется говорить о вас с кем-нибудь другим. Мне – тоже. Обсуждать вас с кем-то не требуется ни ей, ни мне. Но я должна была приехать сюда. Приехать и сказать. Не знаю почему, не знаю зачем, должна была. Может быть, потому, что я пастор, верующая, человек, для которого мистика, скажем, очень, очень реальна. – Все это говорила очень ровным, практически не окрашенным эмоциями голосом.
Ройбен все так же, не говоря ни слова, выдерживал ее испытующий взгляд.
– Полиция ведь ошибалась, верно? – спросила она. – Искали по всему побережью какого-нибудь йети или саскуоча, когда на самом деле Человек-волк превращается в это существо, а потом превращается обратно. Человек-волк – оборотень. Не представляю, как он это делает. Но у полиции нет никаких зацепок.
Кровь в щеках Ройбена пульсировала так, что их жгло словно огнем. Он опустил глаза. Потянулся было за кофе, но пальцы у него так тряслись, что он испугался, что не удержит чашку, и просто опустил руку на подлокотник дивана. Потом медленно снова перевел взгляд на собеседницу.
– Мне всего лишь нужно было узнать, что я не ошиблась. Узнать, что это, с моей стороны, не пустые домыслы, что Человек-волк – это вы. Поверьте, у меня нет никаких дурных замыслов. И судить кого-то или что-то вроде вас я не имею права. Я знаю, что вы спасли Сюзи. Если бы не вы, сейчас ее уже не было бы на свете. А когда вы понадобились Сюзи, то вы с готовностью приняли ее здесь, в этом доме, и познакомили ее с человеком, который помог исцелить ее душу. Я не замышляю против вас ничего дурного.
В голове Ройбена скакали уже не мысли, а образы, обрывочные и перепутанные образы Йоля, Лесных джентри, ужасающего сожжения двух морфенкиндеров, жалкого человечка, похитившего Сюзи, и его окровавленное изуродованное тело в своих лапах. Потом рассудок совсем сдался. Ройбен снова поднял взгляд и опять уставился в лицо пастора Джордж. В голове словно стучали молотки, но он упорно вглядывался в ее глаза.
А она просто смотрела на нее; на ее широком приятном лице не было ничего, кроме безмятежного спокойствия.
Она взяла чашку, отхлебнула и сказала чуть слышно:
– Отличный кофе. – Потом поставила чашку и уставилась в огонь.
– Я всего лишь оказался лучшим из впечатлений, которые Сюзи успела получить от мира, – сказал Ройбен; несмотря на все усилия, его голос слегка дрожал.
– Да, это так, – согласилась Джордж. – Я хочу одного – чтобы все получали от мира только хорошее. Мне тяжело даже желать кому-нибудь зла. – Похоже было, что она тщательно подбирала слова и произносила их очень медленно и внятно. – И скажу вам вот что: самое важное в разговоре с Богом – это устремление к любви, к любви во имя Его.
– Полагаю, что вы правы, – ответил Ройбен.
– По крайней мере, ваш брат Джим говорит то же самое.
Она снова повернулась к нему и улыбнулась.
– И вам, мистер Голдинг, я желаю всего самого лучшего. – Она поднялась. – Большое спасибо за то, что вы согласились принять меня.
Ройбен тоже встал, и они медленно направились к двери.
– Пожалуйста, поймите меня правильно: я должна была узнать, – сказала она. – У меня сложилось впечатление, что от этого всерьез зависело мое душевное здоровье.
– Понимаю.
Когда они вышли на террасу, Ройбен обнял ее за плечи. Ветер разыгрался не на шутку, и капли дождя били по его лицу и рукам как стальная дробь.
Он открыл перед гостьей дверцу ее машины.
– Будьте осторожны в пути, пастор Джордж, – сказал он. В собственном голосе он улавливал легкую дрожь, но надеялся, что она этого не заметит. – И, пожалуйста, поддерживайте связь со мною. Пишите, когда будет возможность. И сообщайте, как идут дела у Сюзи.
– Обязательно, мистер Голдинг. – На сей раз она улыбалась искренне и непринужденно. – Я всегда буду поминать вас в своих молитвах.
Он долго стоял, провожая взглядом автомобиль, катившийся с холма к воротам.
Через час он пересказал эту беседу Феликсу и Маргону.
Они сидели в кухне и пили чай. Похоже, чаю они всерьез отдавали предпочтение перед кофе, и в последнее время каждый часа в четыре дня отправлялся на кухню пить чай.
Как ни странно, случившееся их не встревожило, зато оба похвалили Ройбена за то, как он вышел из положения.
– Ты все сделал как нельзя лучше, – сказал Феликс.
– Но ведь это не страшно, да? – спросил Ройбен. – Она же никому не скажет. А если попытается, то никто не…
Оба промолчали. Потом Маргон сказал:
– Она никому не скажет и не подаст виду до тех пор, пока кто-нибудь из тех, кого она знает и любит, не окажется жертвой какого-нибудь из ряда вон выходящего насилия, какого-нибудь ужасного зла. Тогда-то ты вновь услышишь о ней. Она обратится к тебе за справедливостью. Она позвонит тебе и расскажет, что случилось с ее другом, или ее родственником, или кем-то еще из близких ей людей, и, если ей будет известно, скажет, кто именно сотворил это злодеяние, и не станет ни о чем тебя просить. Она просто расскажет тебе все в подробностях, и больше ничего. Так оно и начинается: звонки от тех, кто знает и кому понадобилась наша помощь. Никто никогда не станет объяснять, почему рассказывает тебе свою скорбную повесть. Но они будут звонить, будут приходить и будут рассказывать. Возможно, первой окажется именно она, а может быть, Сюзи Блейкли. Кто же может знать? Может быть, первым будет Гэлтон, или шериф округа, или кто-то такой, кого ты даже не вспомнишь, где и когда видел. Опять же, кто может знать, что случится. Но начнется это обязательно, и когда так случится, ты должен разрешать ситуацию именно так, как сделал это сегодня. Ни в чем не признаваться. Ничего не обещать. Ничего не предлагать. Просто принимать рассказанное к сведению и передавать нам. А мы потом решим все вместе – ты, Феликс и я, – что делать дальше.
– Это неизбежно, – спокойно сказал Феликс. – Не тревожься. Чем больше мы будем делать того, что от нас просят, тем вернее нам будут эти люди.

26

Наступил канун Нового года. Над побережьем бушевал мощный шторм, дороги на всем протяжении округа были залиты водой, ветер сотрясал стропила и выл в каминных трубах Нидек-Пойнта. Дождь с такой яростью заливал стекла со всех сторон дома, что в них нельзя было разглядеть, что делалось снаружи.
Фила в этот день пригласили переночевать в доме, в отличной спальне с восточной стороны, где он провел первые дни по приезде в Нидек-Пойнт и где все было сделано по его вкусу.
В дубраве вдруг сверкнул сноп ярких игр, и освещение погасло. Сразу включили аварийный генератор – на минимальную мощность, только для дома. А ужин в кухне подали при свете керосиновых ламп, всегда имевшихся в наличии именно для таких случаев.
Согласившись с бодрым призывом Феликса, вся компания вновь обрядилась в парадные костюмы, даже Фил, не забывший, впрочем, процитировать по этому случаю Эмерсона, который утверждал, что человеку должны быть известны все случаи жизни, когда требуются новые одеяния.
Лаура спустилась к столу в длинном кобальтово-синем платье с броскими цепочками ювелирной работы вместо бретелек на обнаженных плечах. Все слуги также явились в праздничных нарядах, чтобы присоединиться к хозяевам за столом.
Лиза сменила свою обычную черную одежду на платье до полу из великолепных кружев цвета слоновой кости, усыпанное жемчугами и мелкими бриллиантами. А Генриетта, всегда молчаливая и скромная, явилась в платье молодежного стиля из розовой тафты. Даже Хедди, старшая из всех, обычно тихая и незаметная, надела нарядное зеленое бархатное платье, позволившее впервые за все время ее присутствия здесь оценить ее очень складную фигуру.
Беренайси еще не уехала к своей прежней стае и теперь если и заговаривала об этом, то не с такой уверенностью. Когда она вышла к столу в черном шифоновом платье, Фрэнк пришел в восторг и осыпал ее поцелуями.
Маргон уступил свое обычное место во главе стола Феликсу, а сам уселся в его кресло рядом со Стюартом.
Как только на стол подали фазанов, зажаренных в меду цыплят, толстые куски жареного мяса в чесночно-масляном соусе, слуги прекратили свои обычные занятия и сели за стол, чтобы выслушать от Феликса новогоднее напутствие.
– С окончанием этого года, – сказал Феликс, – благодарим тебя, Создатель вселенной, за то, что мы снова собрались под этим кровом с нашими любимыми друзьями, и за то, что наши Geliebten Lakaien снова здесь вместе с нами. Лиза, Хедди, Генриетта, Петер, Жан-Пьер, мы приносим глубокую благодарность вам всем и каждому из вас по отдельности.
– Geliebten Lakaien… – повторил Маргон. – Для тех из нас, кто не владеет немецким языком, повторю, что древнее, вошедшее в легенды имя для «возлюбленных слуг», которые издревле заботятся о нас и поддерживают огонь в наших очагах. Под этим именем их знает, любит и ценит весь мир. Мы глубоко признательны вам за веру в нас и верность.
Все остальные недружным хором повторили его последние слова, и Лиза вдруг зарделась. «Если это и впрямь мужчина, – подумал Ройбен, – то я никогда еще не видел мужчину, который так хорошо умел бы притворяться женщиной». Но, откровенно говоря, он всегда воспринимал Лизу исключительно как женщину. Он с удовольствием повторил новое для него наименование этих таинственных Нестареющих; помимо всего прочего, он всегда радовался новому знанию.
– За вас, наши добрые господа, старые и молодые, – сказала Лиза, поднимая свой бокал. – Мы никогда, ни на мгновение не забываем о бесценной для нас вашей любви и заботе.
– Аминь! – воскликнул Маргон. – И хватит речей, а то пища остынет. Большие часы бьют десять; я зверски голоден. – Он сел на место и потянулся к блюду с мясом, дав тем самым сигнал, что можно приступить к еде.
Фрэнк включил стоявший на сервировочном столе плеер – полились чарующие звуки концерта Вивальди – и вернулся к столу.
В Нидек-Пойнт вернулись смех и веселая болтовня. И разгулявшаяся снаружи буря лишь подчеркивала праздничный дух вечеринки. Разговор то становился общим, то разбивался по группам и парам, и все лица были радостны, а все голоса – оживленны.
– А что же в такую ночь делают Лесные джентри? – поинтересовался Фил. Снаружи отчетливо доносились скрипы и стоны старых дубов. Где-то вдалеке с громким треском сломалась большая ветка.
– Я пригласил их на праздник, – ответил Маргон, – по крайней мере, Элтрама, Мару и всех, кого они пожелали бы привести с собой, но они крайне дипломатично сказали мне, что их уже пригласили другие старинные знакомые, обитающие далеко на севере. Поэтому думаю, что сейчас их здесь нет. Но, поскольку у них нет материальных тел и они существуют как стихийные сущности, думаю, что такая буря не может доставить им ничего, кроме удовольствия.
– Но они же вернутся, да? – спросил Стюарт.
– О, не сомневаюсь в этом, – ответил Феликс. – А когда, не скажет никто, кроме них самих. Но здесь не только они одни – не бывает лесов без духов. Тут полно и иных, которых мы не знаем по именам, но и они, если сочтут нужным, вполне могут продемонстрировать свое могущество.
– И они охраняют этот дом? – чуть слышно спросила Лаура.
– Да, – просто сказал Феликс. – Они его охраняют. Но никто из обитающих под этой крышей не должен испытывать ни малейшего опасения на этот счет. Что касается тех, кто замышляет вред для этого дома…
– Но эта ночь не для разговоров о всяких опасностях, тревогах и всяких прочих скучных обыденных вещах, – перебил его Маргон. – Давайте лучше еще раз выпьем. Выпьем за каждого из участников этой прекрасной компании и за всех нас вместе.
Провозглашались один за другим тосты, были съедены дичь и мясо, потом все вместе убрали со стола, и это было сделано так естественно, будто так поступали каждый день, и поставили сыры, свежие фрукты, немыслимо вкусные и красивые шоколадные десерты и разнообразную немецкую выпечку.
В половине двенадцатого Феликс снова поднялся. Все как-то сразу посерьезнели и изготовились к не столь веселым размышлениям. Музыку давно выключили. В камин подбросили новых дров. На столе стояли перед кем кофе, перед кем бренди. Выражение лица Феликса было задумчивым, даже философским, но углы рта приподнимались в знакомой улыбке – как всегда, когда он пребывал в хорошем настроении.
– Итак, умирает очередной год, – провозгласил он, глядя в сторону, – в течение которого мы потеряли Маррока, Фиону и Хелену.
Определенно, он намеревался сказать что-то еще, но тут его перебил Маргон.
– Этой ночью я не стал бы произносить имена тех, кто принес смерть на Модранехт даже ради всего мирового добра, – негромко произнес он. – Но назову их ради тебя, Феликс, если ты того желаешь, и ради любого другого, кто хочет оплакать их.
Феликс печально, но с пониманием улыбнулся ему.
– Что ж, – продолжил Маргон, – давайте в последний раз помянем их имена и помолимся за то, чтобы они попали туда, где обретут покой и понимание.
– Да будет так, – подхватил Тибо, а за ним и Сергей.
– И вы, Филип, простите нас, – сказал Фрэнк.
– Простите вас? – удивился Филип. – За что же мне вас прощать? – Он поднял бокал. – За матерей моей Модранехт и за ту жизнь, которую я ныне обрел. Я не намерен возлагать на кого-либо обвинений в злонамеренности и не стану оскорблять вас благодарностью, но в моей истории открылась новая глава.
Раздались нестройные аплодисменты.
Фил опустошил бокал.
– А теперь за наступающий год и то хорошее, чего мы от него ждем, – сказал Феликс. – За сына Ройбена и за светлые перспективы, которые открываются перед всеми собравшимися здесь. За судьбу и удачу, за то, чтобы они были благосклонны к нам, за то, чтобы из наших сердец никогда не улетучилась память о том, чему мы стали свидетелями во время праздника Йоля, первого Йоля, который мы встретили с нашими новыми сородичами.
Сергей издал обычный свой одобрительный рык и подкинул к потолку бутылку с бренди, Фрэнк забарабанил кулаками по столу и заявил, что высокопарности на сегодня более чем достаточно.
– Стрелки подбираются к полуночи, – сказал он, – умирает еще один год, а перед нами, пусть даже мы и не стареем, всегда лежит множество всяких трудностей и коллизий.
– А уж тебя по части высокопарности никто не переплюнет, – отозвалась, негромко засмеявшись, Беренайси. И тут же рассмеялись едва ли не все – без всякой причины, только из-за хорошего настроения и выпитого спиртного.
– Меня обуревает множество идей, – заявил Феликс, – насчет того, что принесет всем нам новый год.
– Хватит идей! – воскликнул Сергей. – Надо пить, а не думать!
– Ну, а если серьезно? – возразил ему Феликс. – Что мы обязательно должны сделать в новом году, так это поделиться историями наших жизней с новыми братьями и сестрами.
– А вот за это обязательно нужно выпить, – заявил Сергей. – Правда, и ничего, кроме правды.
– А кто произнес слово «правда»? – осведомилась Беренайси.
– Лично я не намерен этой ночью слушать никаких подобных россказней, – сказал Сергей. – А вам, молодежь, лучше всего дождаться, покуда Geliebten Lakaien начнут плести свои сказки о корнях и кронах.
– Вы что же такое хотите сказать? – осведомился Стюарт. – Лично я, черт возьми, хочу узнать чистую правду о том, что было. Правду и ничего, кроме правды!
– А я готов слушать все, что угодно, – сказал Ройбен. Фил кивнул и поднял бокал.
И снова все захохотали, как будто было сказано нечто очень смешное.
Феликс же никак не хотел придать финалу вечеринки серьезную интонацию и то и дело провозглашал тосты, подразнивал Стюарта и обменивался шпильками с Маргоном.
Ройбен давно уже отодвинул свой бокал и теперь потягивал кофе, наслаждаясь резкостью его вкуса и кофеиновой встряской, и сентиментально и влюбленно поглядывал на Лауру. Ее синие глаза были полны жизни, и к ним так шло синее платье, что в Ройбене бурно взыграли эмоции. «Еще семь минут, – думал он, глядя на свои наручные часы, которые показывали точно то же время, что и огромные напольные часы, возвышавшиеся в большом зале, – а потом я схвачу ее в объятия и обниму изо всех сил, а она меня, и ты никогда не забудешь этой ночи, этого Йоля, этой Модранехт, этого года, этого времени, когда началась твоя новая жизнь, а с нею и глубочайшие твои любовь и осмысление».
Внезапно во входную дверь громко постучали.
В первый миг никто не пошевелился. Звук послышался снова: кто-то снаружи, под дождем, с силой барабанил в парадную дверь.
– Кого же это могло принести?! – воскликнул Фрэнк и, вскочив, торопливо, словно швейцар, отлучившийся со своего поста, пересек столовую и скрылся за дверью, ведущей в большой зал.
Когда дверь распахнулась, по дому пролетел порыв ветра, взметнувший легкие огоньки свечей, а затем дверь грохнула, закрываясь, послышались щелчки задвигаемых засовов и два, кажется, споривших голоса.
Феликс молча стоял во главе стола с бокалом в руке, как будто бы знал, кто стучал, и заранее предвидел его появление. Остальные прислушивались, пытаясь угадать, кто это. Только Беренайси негромко, но явно испуганно охнула.
Появился раскрасневшийся и встревоженный Фрэнк.
– Хотите впустить его?
Феликс ответил не сразу. Он некоторое время вглядывался мимо Фрэнка в короткий коридор, отделявший столовую от гостиной.
И лишь после того, как Фрэнк шагнул к своему месту, Феликс направился к нежданному посетителю.
В дверях появился промокший, перепачканный грязью, бледный, как мука, дрожащий от холода Хокан.
– Помилуй бог, ты же весь мокрый, – сказал Феликс. – Лиза, пожалуйста, принеси сверху какой-нибудь мой свитер. Хедди, полотенца.
Остальные молча сидели вокруг стола. Ройбен поймал себя на том, что как завороженный наблюдает за происходящим.
– Снимай скорее пальто, – и Феликс, не дожидаясь реакции на свои слова, принялся расстегивать пуговицы и стягивать пальто с плеч Хокана.
Появилась Хедди. Встав за спиной Хокана, она принялась вытирать его промокшие волосы, а потом протянула ему другое полотенце, чтобы он вытер лицо, но Хокан уставился на полотенце с таким видом, будто не имел представления о том, что это за предмет и для чего он нужен.
– Господин, сбросьте мокрые ботинки, – предложила она.
Хокан стоял словно окаменелый.
Стоял и смотрел Феликсу в глаза. Его лицо дергалось, но прочесть что-либо по его выражению было невозможно.
Потом он издал какой-то негромкий звук вроде невнятного слова или сдавленного стона и вдруг закрыл лицо руками и затрясся от сухих рыданий, перемежаемых кашлем.
– Их никого больше нет! – произнес он надорванным страданием голосом. – Их никого нет – ни Хелены, ни Фионы, ни всех остальных.
– Пойдем, – ласково сказал Феликс и, обняв Хокана за плечи, повел его к столу. – Я знаю. Но у тебя есть мы. У тебя всегда есть мы. Мы всегда ждем тебя.
Вцепившись в Феликса, Хокан плакал на его плече.
Маргон закатил глаза, Тибо покачал головой. Сергей, как и ожидал Ройбен, неодобрительно рыкнул.
А Фрэнк негромко, но сурово произнес:
– Помилуй бог! Феликс, друг мой, по-моему, твое терпение просто неисчерпаемо.
– Скажи, Феликс, – загробным тоном сказал Сергей, – есть ли под солнцем хоть кто-то – фея, эльф, демон, тролль или последний негодяй, – кого ты не попытался бы полюбить жить с ним в мире?
Тибо коротко, с горечью, засмеялся.
Но Хокан, похоже, не слышал их слов и продолжал горестно, безнадежно рыдать.
Феликс, продолжая держать его в надежных объятиях, ухитрился все же повернуть голову и посмотреть на остальных.
– Солнцеворот, джентльмены, – сказал он сверкнув глазами, – Йоль. А он – наш брат.
Никто не ответил ни слова. Ройбен украдкой глянул на Фила, который с душераздирающе-печальным лицом смотрел через стол на Феликса и Хокана. Однако в его выражении лица угадывались, как ни странно, и восхищение, и даже безмятежность.
Хокан, похоже, был сломлен до последней крайности, его душа – опустошена рыданиями, и он практически не замечал ничего и никого, кроме Феликса.
– Я не знаю, куда идти, – пробормотал он. – Я не знаю, что делать.
– Йоле, – сказал, в конце концов, Маргон и, поднявшись, положил правую руку на плечо Хокана. – Все в порядке, брат. Теперь ты с нами.
Вернулась Лиза с перекинутым через руку свитером, но, увидев, что момент для переодевания не самый подходящий, скромно остановилась в сторонке.
Хокан сдавленным голосом пробормотал что-то невнятное.
– Йоле, – сказала Беренайси. По ее щекам текли слезы.
– Йоле, – повторил Фрэнк, недовольно вздохнул и поднял бокал.
– Йоле, – сказал Сергей.
То же самое слово повторили Лаура и Фил, а потом и Лиза, и остальные Geliebten Lakaien.
У Лауры в глазах стояли слезы, а Беренайси открыто плакала и с благодарностью смотрела на всех остальных.
Ройбен поднялся на ноги и подошел к Феликсу.
– Спасибо тебе, – шепотом, чуть слышно сказал ему Феликс.
– Полночь, – сказал Ройбен. – Часы бьют. – И он обхватил за плечи сразу Феликса и Хокана, а потом повернулся и обнял свою ненаглядную Лауру.

27

Грейс позвонила в воскресенье, шестого января. Ройбен, по заказу Билли, трудился над статьей о крохотном городке Нидеке и его возрождении, начавшемся с создания различных новых торговых и иных предприятий и жилищного строительства.
– Ты срочно нужен брату, – сказала Грейс. – И присутствие отца тоже не помешало бы. Так что постарайся захватить старика с собой.
– В чем дело? Что случилось?
– Ройбен, у него в приходе случилось несчастье. Это же Тендерлойн! Вчера к Джиму приехал на несколько дней молодой священник откуда-то издалека. Несколько мерзавцев напали на него, страшно избили и кастрировали. Минувшей ночью он умер на операционном столе, и, может быть, это было даже к счастью для него. Но твоего брата это полностью вышибло из равновесия.
Ройбен оторопел.
– Нетрудно было предвидеть. Конечно, мы приедем. Сейчас, быстро соберусь и приеду.
– Джим звонил в полицию, и оттуда приезжали в больницу. Джим знает, кто все это устроил – какой-то наркоделец, отъявленный мерзавец, грязь! Но полицейские говорят, что ничего не могут поделать, потому что у них нет показаний умершего священника. Был еще один свидетель, но его тоже убили. Я не могу даже понять, о чем все эти полицейские говорят. Ройбен, когда этот священник умер, Джим чуть не сошел с ума. А с минувшей ночи он пропал.
– То есть что значит: Джим пропал? – спросил Ройбен, вытаскивая чемодан с верхней полки гардероба.
– Именно это и значит. Я умоляла его приехать домой, бросить эту квартиру и вернуться к нам. Но твой брат просто не стал меня слушать. А теперь он не отвечает на звонки, и в приходе никто не знает, где его искать. Ройбен, ты только представь себе: он не служил сегодня утреннюю мессу! Из церкви звонили мне !
– И, пожалуйста, Ройбен, уговори Фила приехать. Джим прислушивается к отцу. Джим прислушивается к тебе. А на мои слова Джим никогда не обращает внимания.
Ройбен поспешно швырял вещи в чемодан.
– Я разыщу его. Понятно, что такие ужасы выбили его из колеи, что он не владеет собой. Приеду так быстро, как смогу.
Фила он отыскал в дубраве, где тот прогуливался и беседовал о чем-то с Хоканом Кростом. Хокан сразу же откланялся, чтобы дать им поговорить наедине. Фил внимательно выслушал сына и лишь потом заговорил.
– Ройбен, я ничего не смогу сделать. Видишь ли, минувшей ночью со мной случилось превращение. О, только не беспокойся еще и из-за этого – со мною была Лиза, и она сразу же вызвала Маргона. Это произошло сразу после полуночи. Не стану же я…
– Значит, тебе нельзя ехать.
– Именно так. На следующую ночь превращение повторится, и никто не знает, когда именно. Но ты же сам прекрасно знаешь, что это не единственная проблема. Посмотри на меня внимательно. Что ты видишь?
Фил был совершенно прав. У него на голове заметно прибавилось волос, они стали пышнее, и рыжеватые пряди в шевелюре обрели новую яркость, и вообще сейчас он выглядел мужчиной в расцвете лет. Лицо, правда, сохранило все отметины, оставленные прожитыми годами, но его выражение и глаза, а также походка и движения Фила – все это чудесным образом изменилось, и Джим обязательно заметил бы это. И от взгляда Грейс такие перемены тоже не укрылись бы.
– Ты прав, – сказал Ройбен. – Джим и без того сходит с ума, а уж если увидит тебя таким…
– То может рехнуться совсем, – подхватил Фил. – Так что поезжай без меня. Попытайся заставить его вернуться домой. Или отвези его в какое-нибудь подходящее место, где он смог бы прийти в себя. Какой-нибудь хороший отель. Джим, между прочим, уже лет пять без отпуска, а теперь еще и такое…
Позвонив Лауре, которая вместе с Феликсом встречалась в Нидеке с несколькими новыми торговцами, и, сделав несколько безответных звонков Джиму, Ройбен к полудню выехал из дома.
Уже на подъезде к округу Марин вновь позвонила Грейс.
– Я подала заявление на его розыск, – сообщила Грейс, – полиция ничего не станет делать, пока не пройдут двадцать четыре часа. Ройбен, я никогда прежде не видела Джима в таком состоянии. Видел бы ты его, когда ему сказали, что тот священник умер! Я даже подумала, что он тихо сошел с ума. Он просто вышел из больницы, никому ничего не сказав, и исчез. Ройбен, его машина осталась на стоянке. Он ушел пешком.
– Мама, он мог где угодно взять такси. Я найду его. Мне осталось ехать часа полтора.
Съехав на обочину, он позвонил в церковный дом – никто не ответил, в квартиру Джима – безрезультатно, и отправил на сотовый телефон Джима еще одно сообщение: «Прошу тебя, ответь как можно быстрее».
Уже в Сан-Франциско, когда он ехал по Ломбард-стрит и пытался решить, куда же ехать сначала, домой или в больницу, от Джима пришло СМС-сообщение.
«Хантингтон-парк, Ноб-хилл. Никому не говори».
«Несколько минут», – набрал в ответ Ройбен и сразу свернул направо. Не худшее место для встречи с братом. На вершине холма Ноб-хилл, прямо в парке имелись три отеля.
Моросил дождь, но движение было не слишком напряженным. Ройбен за пять минут добрался до вершины холма, поставил машину в общественный крытый гараж на Тейлор-стрит, схватил чемодан и прямо через улицу устремился в парк.
Джим, одетый в обычный костюм священника с воротничком, в одиночестве сидел на скамейке, положив на колени портфель, и неподвижно, словно находясь в трансе, смотрел прямо перед собой. От моросящего дождя дорожка под ногами почернела, одежда и волосы Джима покрылись серебряным налетом влаги, но он, похоже, не замечал ни дождя, ни ледяного пронизывающего ветра.
Ройбен протянул руку и положил руку Джиму на плечо. Тот даже не пошевелился.
– Послушай, здесь ужасно холодно, – сказал Ройбен. – Пойдем-ка в «Фейрмонт», выпьем кофе.
Джим медленно, как будто очнувшись от сна, поднял голову и ничего не сказал.
– Пойдем, – повторил Ройбен и крепко взял Джима за руку. – В помещении будет теплее и лучше.
Продолжая бубнить какие-то бессмысленные банальности, он ввел Джима в просторный, роскошный и заполненный суетливой публикой вестибюль «Фейрмонта». Рождественские украшения уже убрали, но вестибюль с блестящими мраморными полами, зеркалами в золоченых рамах, позолоченными колоннами и золотыми же узорами на потолке всегда имел праздничный вид.
– Послушай, – сказал Джим, направляясь к стойке портье, – я сейчас сниму номер. Вернуться в старую квартиру тебе не позволит мама; разве что город встанет с ног на голову…
– Не называй своего настоящего имени, – усталым голосом произнес Джим, не глядя Ройбену в глаза..
– Да ты что? Так нельзя. Я должен предъявить документы.
– Скажи, чтобы твое имя никому не называли, – полушепотом сказал Джим. – И не говори никому, что мы здесь.
Портье охотно согласился на это условие. Им предоставили хороший номер с двумя спальнями, откуда открывался прекрасный вид на парк и собор Милости Господней. Да, конечно, он никому не откроет имени Ройбена. Конечно, его узнали. Кто же не знает знаменитого журналиста? Но персонал будет очень сдержан. Его зарегистрировали под псевдонимом Крейтон Чейни, который Ройбен только что выдумал.
Как только они вошли в номер, Джим снова впал в ступор – он смотрел на декоративный камин и дорогую мебель так, будто ничего этого не замечал, будто был погружен в глубокую медитацию, из которой никак не мог выйти. Потом сел на голубой бархатный диван и уставился на висевшее над камином зеркало в золотой раме, а потом на Ройбена с таким видом, словно не понимал ничего из происходившего.
– Позвоню маме, – сказал Ройбен, – но не стану говорить ей, где мы находимся.
Джим промолчал.
Ройбен поднес к уху телефон.
– Мама, послушай, Джим со мною. Я перезвоню тебе через некоторое время, – сказал он и сразу отключился.
Джим все так же сидел, держа портфель на коленях, точно так же, как в парке, глядя на сверкавший золотом камин, будто там горел огонь, которого там никогда не могло быть.
Ройбен пристроился на подлокотник, тоже обшитый бархатом, только золотистым, слева от брата.
– Не могу даже представить себе, что ты чувствуешь после того кошмара, который приключился с твоим другом. Мама сказала, что ты рассказал полицейским все, что знаешь, а они ответили, что ничего не могут поделать…
Джим молчал.
– Ты хоть имеешь представление о том, кто за всем этим стоял? Мама сказала, что это какой-то наркоделец, которого ты знаешь.
Джим молчал.
– Послушай, я понимаю, что ты не хочешь рассказывать мне всего этого. Не хочешь, чтобы я кинулся туда и растерзал мерзавцев. Это до меня дошло. Но я приехал сюда как твой брат. Может быть, ты все-таки расскажешь брату о том, что случилось с твоим другом?
– Он не был мне другом, – произнес Джим все тем же тусклым, ничего не выражающим голосом. – Я не испытывал к нему ни малейшей симпатии.
Ройбен на мгновение не нашелся что сказать, но потом выдавил:
– Знаешь, от такого действительно можно растеряться.
Молчание.
– Позвоню папе и скажу, что нашел тебя, – сказал Ройбен и, поднявшись, перешел в спальню справа. Она была ничуть не хуже гостиной – тщательно застеленной двуспальной кроватью и полукруглой кушеткой под окном. Если он сможет уговорить Джима остаться, брату здесь будет уютно.
Как только Фил ответил, Ройбен выложил ему всю историю. Дело оборачивалось не лучшим образом. Нужно было забрать из квартиры необходимые вещи, доставить их Джиму и остаться с ним на ночь, если, конечно, он позволит.
– У него шок, – сказал Ройбен. – Он, кажется, не очень понимает, что происходит вокруг. Я его одного не оставлю.
– Я говорил с твоей матерью. Она в бешенстве из-за того, что я не поехал с тобой, и мне пришлось выдумывать всякие дурацкие оправдания, как и всю жизнь, когда я не делал чего-то такого, чего она требовала. Перезвони мне попозже, как бы ни развернулись дела.
Вернувшись, Ройбен увидел, что Джим сидит все в той же позе, только портфель положил рядом с собой на диван.
Когда Ройбен заговорил о том, чтобы привезти Джиму его вещи, тот поднял голову, будто очнувшись от сна.
– Я против того, чтобы ты туда ездил.
– Отлично. У меня с собой чемодан. Я всегда беру вещи с запасом. Там есть все, что может тебе понадобиться. – Он болтал без умолку, так как ему казалось, что это будет лучше молчания, особенно если учесть, что Дим никак не мог отойти от шока, вызванного ужасным событием в его приходе. И он сказал от чистого сердца, что ему очень-очень жаль этого молодого священника.
В дверь позвонили; это оказался официант с фруктами и сыром – обычным для таких номеров подарков постояльцам от менеджера отеля. Да, конечно, кофе будет через несколько минут.
Ройбен аккуратно поставил еду на кофейный столик.
– Ты давно ел в последний раз?
Молчание.
В конце концов Ройбен все же умолк: и потому, что больше не знал, что сказать, и потому, что, похоже, Джиму хотелось именно этого.
Когда принесли кофе, Джим взял чашку и сразу выпил, хотя кофе был очень горячим.
Потом он медленно перевел взгляд на Ройбена и долго-долго рассматривал его, рассматривал беззастенчиво, так же примерно, как дети без всякого стеснения или неловкости разглядывают тех, кто их чем-то заинтересует.
– Знаешь, – вновь заговорил Ройбен, – если бы ты имел хоть какое-нибудь представление о том, кто это сделал… – Он намеренно не закончил фразу, дав предполагаемому продолжению повиснуть в воздухе.
– Это я знаю совершенно точно, – ответил Джим. Его голос звучал чуть внятнее, чем прежде, в нем прорезались эмоции. – Расправиться намеревались со мною. А теперь они точно знают, что я жив.
Ройбен почувствовал, что волосы у него на затылке становятся дыбом, и сразу началась знакомая щекотка под кожей, и лицо вспыхнуло..
– Пока его избивали и резали, его все время называли отцом Голдингом, – мрачно, однако с гневной интонацией сказал Джим. – Он сам сказал мне это, когда его несли в «Скорую помощь». А он так и не признался им, что они напали не на того.
Ройбен немного подождал и решился поторопить брата:
– Я тебя слушаю.
– Да? – уже почти нормальным голосом сказал Джим. – Я рад.
Ройбен опешил, но сдержал эмоции, как только что перед этим сдержал жжение под кожей.
Джим открыл портфель, вынул оттуда ноутбук, открыл его на коленях и пробежался пальцами по клавишам, видимо, подключаясь к Wi-Fi сети отеля.
Потом он поставил ноутбук на кофейный столик и повернул экран к Ройбену.
Яркое цветное фото молодого блондина в солнцезащитных очках и газетная шапка из «Сан-Франциско кроникл»: «Новый покровитель искусств в нашем городе».
Ройбен сглотнул и вновь подавил щекотку под кожей: не сейчас, потом!
– Это он?
– Фултон Блэнкеншип, – сказал Джим. Достав из кармана пиджака сложенный лист бумаги, он протянул его Ройбену. – Здесь его адрес. Аламо-сквер, ты знаешь тот район.
Он придвинул компьютер к себе, набрал еще что-то и снова повернул экран к брату. Большой ярко и со вкусом окрашенный викторианский дом, пожалуй даже, архитектурная достопримечательность с башенками в виде «ведьминых колпаков», которые режиссеры так любят при каждом удобном случае вставлять в кинофильмы.
– Да, этот дом я видел, – сказал Ройбен. – И точно знаю, где он находится.
– Этот тип – крупный наркоторговец. Торгует самодельным продуктом, который на улицах называют «супер бо» – смесь сиропа от кашля с любыми самыми низкопробными наркотиками, какие только есть на свете. Поначалу сбывал эту дрянь чуть ли не за бесценок, а теперь молодежь чуть ли не полностью перешла на нее. Высочайшей концентрации. Ребятишкам дают пробную порцию, разбавленную в бутылочке газировки на шестнадцать унций, и с первого же глотка начинаются галлюцинации. А в дозе побольше – наилучший наркотик для, как это иногда называют, «дружеского изнасилования». За ним на Левенуорт съезжаются аж из дальних пригородов, и он все время нанимает новых распространителей. Около пятнадцати процентов умирают от передозировки, а еще пять впадают в кому. Из которой никто пока не вышел.
Он умолк, но на сей раз Ройбен не решился сказать ни слова.
– Около двух месяцев назад, – продолжил после паузы Джим, – я всерьез взялся за местных распространителей, старался сделать так, чтобы хоть кто-нибудь из них понял, кто они такие и что делают. Дети умирают! – Голос Джима сорвался, и ему понадобилась секунда-другая, чтобы справиться с собою. – Я каждую ночь выходил на Левенуорт, исходил ее вдоль и поперек. Неделю назад ко мне подошел один из этих мальчишек, сказал, что он любовник Блэнкеншипа, ему шестнадцать лет, он удрал из дома, торговал собой, сел на наркотики и теперь жил с Блэнкеншипом в том самом викторианском особняке. Я поселил мальчишку в «Хилтоне» – о, конечно, ничего похожего на эту роскошь, – а номер снял на мамино имя, она часто оплачивала всякие мои дополнительные расходы. Двадцать третий этаж… Я думал, что он в безопасности.
Джим снова приостановился, на сей раз борясь с подступающими слезами. Посидел немного, пожевал беззвучно губами и продолжил:
– Парня звали Джефф. Он употреблял экстази, употреблял «супер бо», но хотел бросить, как они говорят, завязать. Я кинулся в полицию, в комиссию по борьбе с наркотиками, умолял их заняться им, взять у него показания, предоставить ему хоть какую-нибудь защиту, поставить полицейский пост у двери номера. Но они сочли, что он еще находится под действием наркотиков, что его показания будут ненадежны. «Пусть сначала выведет дрянь из организма, и тогда уже мы возьмем с него все, что нужно для возбуждения дела. А сейчас от него будет одна только путаница». Ну… люди его босса добрались до него позавчера днем. Двадцать два, что ли, удара ножами. Я ведь говорил  ему: никому не звони! – Голос Джима снова сорвался. – Я предупреждал!
Он умолк, сунул в рот два согнутых пальца, с силой прикусил их и через секунду продолжил:
– Как только мне позвонили из отеля, я тут же помчался сюда. А они отправились ко мне и застали у меня в квартире священника, ничего знать не знающего парня из Миннеаполиса, который остановился у меня по пути на Гавайи. Молодой ни в чем не повинный парень, всего-навсего желавший посмотреть мой приход и побывать у меня на службе. Я почти не был с ним знаком.
– Понимаю… – негромко сказал Ройбен. Лицо жгло уже нетерпимо, и так же нетерпимо зудело под кожей. Но он ожидал, пока Джим продолжит свой рассказ, и сдерживал превращение, отвлеченно думая о том, что его вполне могут вызвать сильный гнев и предвкушение и что именно это с ним сейчас и происходит. И еще он думал обо всем услышанном и о том, что же он может сделать для брата. Выражение лица брата, слезы, текущие по щекам, разрывали ему сердце.
– Но это еще далеко не все, – сказал Джим, рубанув воздух указательным пальцем. – Я ведь встречался с этим сукиным сыном. Был у него в этом самом доме. Сразу после того, как ко мне прибежал мальчишка, лакеи Блэнкеншипа силой усадили меня в машину и привезли туда для встречи со своим боссом. Меня привели на четвертый этаж. Там он и живет, эта дешевая подделка под Лицо со шрамом, этот современный Пабло Эскобар, эта крыса, мечтающая о славе Аль Капоне. Он такой параноик, что забился на четвертый этаж, куда ведет только один вход, и допускает в дом лишь несколько своих шестерок. Он налил мне коньяку и предложил кубинские сигары. А потом предложил сделать для моей церкви пожертвование в миллион долларов, которые были у него под рукой, в портфеле, и сказал, что мы с ним можем стать партнерами и ему нужно всего лишь, чтобы я сказал ему, где находится Джефф. Он, дескать, хочет поговорить с Джеффом, помириться с ним, вернуть его, вылечить от зависимости. – Он снова умолк, пытаясь хоть немного успокоиться; его взгляд лихорадочно скакал по комнате. – Я не стал вступать в конфликт с этим карликовым чудовищем. Сидел, слушал его, вдыхал омерзительную вонь сигары, а он рассуждал о сериалах «Подпольная империя» и «Во все тяжкие», о том, что он скоро станет новым Наки Томпсоном, а Сан-Франциско снова превратится в Пиратский берег. Сан-Франциско, говорил он, куда красивее, чем Атлантик-сити. Он был обут в модные легкие туфли, как у Наки Томпсона. У него есть шкаф, забитый красивыми цветными рубашками с белыми воротничками. Он заявил, что всегда отдает с каждого доллара четвертак на благотворительность. И у нас с ним, сказал он, замечательное совместное будущее. Он профинансирует приют и клинику для реабилитации наркоманов и алкоголиков, а я буду управлять ими как сочту нужным. Этот миллион – только начало. Он всем сердцем болеет за своих потребителей. В недалеком будущем он снимет кинофильм о нас – о себе, и обо мне, и о лечебнице наподобие тех, которые создал «Фонд Дилэнси-стрит», которую я открою на его деньги. Говорил, что, если он не будет снабжать отбросы общества тем, что им нужно, этим займется кто-нибудь другой. «Мне ведь это известно, да?» – спросил он. Он никому не желает зла, тем более Джеффу. Кстати, где все-таки Джефф? Он хочет вылечить Джеффа и отправить его учиться на Восток. Может быть, я не знаю этого, но у Джеффа есть призвание к искусству. Я встал и ушел.
– Да-да…
– Я вышел оттуда и всю дорогу до дома прошел пешком. А на следующее утро мне сказали, что для церкви Святого Франциска Губбийского поступило анонимное пожертвование на миллион долларов с указанием назначения: на приют и лечебницу. И треклятый банк его уже зачислил!
Он потряс головой, в его глазах словно глазурь блестели слезы.
– После этого я не решился навещать Джеффа. Но я звонил ему раза по два в день. Сиди тихо. Никому не звони. Не выходи из номера. И он подтвердил все мои догадки. Да, в этот дом допускается не более пяти человек. Паранойя у него сильнее и алчности, и стремления к угодливости от окружающих. Все делают трое громил и сам Фултон – только что не возятся в лаборатории, которая устроена в подвале. Там несколько человек чуть не круглосуточно готовят концентрат «супер бо», смешивают разные ингредиенты, хотя никто из них не знает всей формулы. Туда входят оксибутират натрия, оксиконтин, скополамин… Это же чистый яд! И они производят это в промышленных масштабах, грузят с тележек в грузовики с рекламой парфюмерных средств и развозят по местам. Это прикрытие такое – парфюмерные товары. Уличные распространители добавляют зелье в газировку и в тот же день распродают все без остатка.
– Представляю себе, – сказал Ройбен.
– А ты представляешь себе, что случилось бы, отправься я домой? Представляешь, что эти чудовища сделают с любым, кто окажется поблизости, когда они придут за мною?
– Представляю.
– А добиться, чтобы у моего дома день и ночь дежурила полицейская машина, я тоже не могу.
Ройбен кивнул.
– Я же сказал, что представляю себе всю картину.
– Маму я предупредил. Сказал, чтобы она наняла частную охрану. Не знаю, правда, послушалась она меня или нет.
– Ладно, я это проверю.
– Блэнкеншип и его банда – это же безумцы, убийцы. Они опаснее своры бешеных псов.
– Похоже на то, – сквозь зубы произнес Ройбен.
И снова Джим рубанул пальцем воздух.
– Я изучил это место по Гугл-карте. На автомобиле вплотную не подъехать ни спереди, ни сзади. Грузовики останавливаются на улице. За домом есть крохотный дворик.
Ройбен кивнул.
– Понятно.
– Рад за тебя, – с горькой улыбкой сказал Джим. – Но ведь ты не сможешь этого сделать, не сможешь расправиться с ним так, чтобы весь мир не поднялся снова на охоту за Человеком-волком.
– Вполне смогу, – ответил Ройбен. – Предоставь это мне.
– Не понимаю, как…
– Предоставь это мне, – повторил Ройбен так же тихо, но гораздо тверже. – Выкинь эти заботы из головы. У меня есть с кем посоветоваться. А ты пока что пойди прими душ. Я закажу обед. Пока ты вымоешься, его принесут, и тогда мы с тобой обсудим все, что потребуется.
Джим на несколько секунд застыл в раздумье, а потом кивнул. От слез его глаза блестели, будто стеклянные. Он посмотрел на Ройбена, горько улыбнулся, его губы дернулись было, но он ничего не сказал, а поднялся и вышел из комнаты.
Ройбен подошел к окну.
Дождь немного усилился, но вид на лежавший внизу парк и громадину собора Милости Господней, как всегда, производил сильное впечатление, однако неоготический фасад церкви почему-то встревожил Ройбена так, что у него даже сердце заболело. В нем вдруг пробудились воспоминания – не столько об этой церкви, сколько о других, внешне похожих на нее, о церквях по всему миру, где ему доводилось молиться. На него вдруг навалилась глубокая печаль. Он поспешно загнал ее вглубь, как перед этим загнал вглубь настойчиво рвавшуюся на волю трансформацию.
Когда в телефоне послышался голос Феликса, Ройбен вдруг почувствовал, что не может говорить. Впрочем, продолжалось это какие-то доли секунды. А затем он услышал, как его собственный голос, показавшийся ему неестественным, негромко пересказывает Феликсу всю эту историю. Он не отрывал взгляда от башен собора, ассоциировавшегося в его памяти с Реймсом, Нуайоном, Нантом.
– Я подумал, что сниму для вас пару номеров здесь, – сказал Ройбен, – и если вы…
– Я сам их забронирую и оплачу, – перебил его Феликс. – И, конечно, мы хотим. Ты не обратил внимания, что подходит Двенадцатая ночь? Начинается Масленица, которая будет продолжаться до Великого Поста. И это будет наш праздничный пир.
– Но тайна… как сохранить это в тайне?
– Мой мальчик, нас же десять, – ответил Феликс. – Фил и Лаура никогда еще не пробовали человеческого мяса. Там не останется ни крошки.
Ройбен против воли улыбнулся, улыбнулся, несмотря на боль в сердце, несмотря на то, что на западе перед ним смутно вырисовывались на фоне серого неба темные башни католического собора. Уже смеркалось, и внезапно, совершенно неожиданно, на соборе включили иллюминацию, величественно озарившую весь фасад. Зрелище завораживало: призрак церкви с двумя симметричными башнями и слабо светившимися розетками окон сделался материальным и дивно живым.
– Ты меня слышишь? – спросил Феликс.
– Да, слышу. Знаете, о чем я думаю? Съесть все до кусочка и хорошенько облизать тарелки.
Молчание.
В комнате стало темно. «Нужно включить хоть какую-нибудь лампочку», – подумал он. Но не пошевелился. До него слабо доносились ужасающие звуки – Джим, его брат, плакал.
Дверь спальни была открыта.
Оттуда доносился запах невинности, запах невинности и страданий.
Ройбен беззвучно подошел к двери.
Джим, одетый в теплый белый махровый гостиничный халат, стоял на коленях возле кровати, молитвенно сложив руки; его плечи тряслись от рыданий.
Ройбен так же тихо отступил и вернулся к окну, к умиротворяющему зрелищу празднично освещенного собора.

28

Все планы составили заблаговременно. Оделись в черные спортивные костюмы, положили в карманы закрывающие лица шапочки-«балаклавы». Проскользнуть во дворик викторианского особняка, оставив три машины на боковых улочках, будет проще простого. Маргон заранее напомнил молодежи: «Даже в человеческой ипостаси вы гораздо сильнее любого человека и легко сможете перебираться через заборы и вышибать двери даже без превращения». Кто знает, каким может оказаться отход?
Фрэнк, великолепный Фрэнк с обликом и голосом кинозвезды, должен был постучать в парадную дверь и, воспользовавшись внешними данными, убедить охрану открыть ее. Это прекрасно удалось. Отшвырнув растерянного привратника, он устремился к черному ходу, распахнул его, и волки за считаные секунды оказались в доме.
Фил трансформировался одновременно с остальными и превратился в могучего бурого Человека-волка. Ему, как и Лауре, не терпелось убивать. Весь дом прямо-таки смердел злом. Эту вонь источали даже полы и потолки. Перепуганные прислужники сами рычали и выли, как звери, источая приторную ненависть, перед которой просто невозможно было устоять.
Маргон указал Лауре и Филу на пару слабо протестовавших жертв и предложил самим разбираться с ними. Третий обитатель дома, спавший на третьем этаже, выскочил из постели с ножом в руке. Он несколько раз пырнул Стюарта, а тот крепко прижал его к себе и прокусил череп.
Убивали быстро, милосердно. Зато пировали не торопясь, со вкусом, перебрасываясь шуточками насчет «кусочков». Свое тело Ройбен воспринимал как машину, в лапах и висках колотился пульс, его язык, словно обладая собственной волей, жадно слизывал кровь.
В доме оказалось лишь четыре человека, и первых троих они сожрали практически полностью, а окровавленные одежды и обувь сложили в мешки для мусора. А ничего не подозревавший атаман всей этой банды все это время шлялся по верхнему этажу, что-то напевал и разговаривал сам с собой под оглушительную музыку.
За главарем они отправились все вместе.
– Люди-волки! Ох, сколько вас! – в испуге и изумлении воскликнул он.
Он просил, умолял, пытался выторговать жизнь. Тарахтел о том, столько хорошего сможет сделать для мира, если ему сохранят жизнь. Вытаскивал из дыры в стене большие пачки наличных. Кричал:
– Возьмите! Там, откуда я получаю, есть еще, и много. Послушайте, я знаю, что вы защищаете невинных. Я знаю, кто вы такие. Я ни в чем не виноват! Ни в чем! Ни на вот столечко! Мы могли бы работать вместе – вы и я. Я вовсе не враг невинных!
Фил перекусил ему горло.
Ройбен молча смотрел, как Фил и Лаура пожирали останки. Он немного гордился тем, как хорошо работают у них инстинкты. И на душе у него стало немного спокойнее.
Теперь он уже не боялся за них так, как это было, пока они оставались людьми. До него постепенно доходило сладостное понимание того, что Лаура теперь неуязвима для любого смертного врага из тех, которые, скрываясь впотьмах, подстерегают людских женщин. А Фил теперь не старик на пороге смерти, не полупрезираемый, не одинокий. Он морфенкиндер. Новорожденный. И ночь была совершенно безопасной – эта туманная ночь, льнущая к окнам, – она совершенно прозрачна, проницаема во всех направлениях, прелестна, очаровательна. Он был в приподнятом и, как ни странно, спокойном настроении. Не тот ли это покой, который испытывает собака, когда протяжно, с дрожью зевает и разваливается перед огнем?
Интересно, каково было бы остаться в этом теле навсегда, остаться с мозгом, не знающим колебаний, не знающим сомнений, не знающим страха? Он подумал о Джиме, одиноко сидевшем в номере «Фейрмонта» и плакавшем; он не мог постичь тех мучений, которые испытывал Джим. Он знал все это, но сейчас не чувствовал. Он чувствовал только однозначные инстинктивные порывы зверя.
После пира вся стая отдыхала. В углу – после того, как были доедены последние крошки мяса и костей, – сплелись вместе Фрэнк и Беренайси. Вероятно, занялись любовью. Ну, и что из того? Остальные деликатно поглядывали в сторону, а может быть – Ройбен не знал, – просто не обращали внимания. Ему хотелось любви с Лаурой, но он никак не мог допустить, чтобы это происходило при всех остальных. Он отвел ее в темный угол и крепко, грубо обнял. Шелковистость мягкого меха на ее шее сводила его с ума.
Он заметил, как Фил обнюхивал дом и находил новые и новые тайники с деньгами, то в старинных доспехах, то под штукатуркой. Мех у него был бурым, но грива обильно пестрела белыми прядями. Большие светлые глаза сияли. Различать морфенкиндеров было очень легко, хотя, несомненно, обезумевшим от страха жертвам все они казались на одно лицо. Существуют ли в мире различные описания каждого из них? Пожалуй, что нет.
Внезапно его развеселила мысль о том, что можно было бы сделать фотоальбом всей стаи. Он громко расхохотался, почувствовал даже нечто вроде легкого головокружения, но тем не менее все его движения оставались точными и уверенными.
Фил, вне всякого сомнения, ощутил великую силу и волчьего тела, так бережно упакованного в мех, и лап с мягкими подушечками, беззвучно ступавших и по коврам, и по половицам. Так же он наверняка чувствовал и легкое тепло, совершенно божественным образом разливавшееся по жилам.
Наличность тут же упаковали в другой мешок для мусора. «Эти грязные деньги, вырученные с продажи наркотиков, все равно что пиратское сокровище, – думал Ройбен, – словно сундуки с золотом, жемчугами и бриллиантами из фильмов про пиратов, снятых на высококачественной пленке «Текниколор»; а эти отвратительные наркоторговцы – разве они не пираты наших дней? Кто может принять все это, все эти сокровища, не задавая ни единого вопроса? Конечно, церковь Святого Франциска Губбийского».
Никогда еще Ройбен не видел, чтобы жертвы были так тщательно съедены. И не участвовал в столь продолжительной пирушке. Можно спокойно глотать волосы и хрящи. Не торопясь высасывать костный мозг. Ему еще не доводилось пробовать мягкие мозги, упругую сердечную мышцу. Поедать человеческую голову было все равно что разделывать большой толстокожий фрукт.
В конце концов он в блаженном безмолвии растянулся на голых половицах гостиной; продолжавшая греметь наверху музыка пульсировала у него в висках, подгоняя происходившую в его теле переработку чужой плоти в свою. Лаура лежала рядом с ним. Повернув голову, он увидел около высокого узкого окна фасада мохнатую фигуру отца. Фил стоял и глядел на дальние звезды. «Вероятно, сочиняет стихи о том, что случилось, – подумал Ройбен. – Вот уж чего мне совсем не дано».
«И все мы теперь родня, – думал он. – Морфенкиндеры».
Негромко, коротко рыкнул Маргон, напоминая, что пора уходить.
Еще с четверть часа они обыскивали дом и отыскали еще несколько тайников с деньгами. Их прятали за книгами в книжных шкафах, в кухонной плите, в уборных – в пластиковых пакетах, опущенных в туалетные бачки, и даже прямо стопками, под ванными с декоративными чугунными ножками.
С огромного плазменного телеэкрана улыбались и говорили в пустоту чьи-то лица. Безответно звонили сотовые телефоны.
Они как можно тщательнее вылизали разлитую по дому кровь. От убитых не осталось ни косточки. Ни волоска. По черной лестнице они спустились в лабораторию и разнесли все, что там было.
Потом они удалились тем же путем и в том же виде, как пришли, переоделись в свои черные костюмы и, взяв мешки, проскользнули задворками туда, где стояли автомобили. Все дома вокруг спали. Только морфенкиндеры со своим сверхъестественным слухом могли расслышать рок, все так же гремевший на высоком верхнем этаже. Но большой викторианский особняк был теперь лишь безжизненной оболочкой, и его парадная дверь стояла нараспашку. Интересно, скоро ли кто-нибудь поднимется на это гранитное крыльцо?

29

Джим покинул отель рано утром в понедельник. Портье запомнил, что было около четырех часов.
У Ройбена не было возможности поговорить с ним, рассказать ему, что положение коренным образом изменилось, что ему больше нечего бояться.
«Лучше оставить его в покое», – решил Ройбен и отправился в одиночестве спать на огромной двуспальной кровати.
Когда он проснулся, налет уже обсуждали все местные СМИ.
Незадолго до полудня двое доставщиков заметили открытую дверь, разглядели в вестибюле подозрительные пятна и порознь вызвали полицию. Полицейские, осматривая дом, сразу же обнаружили в подвале разгромленную нарколабораторию. Соответствующие органы забрали множество сотовых телефонов и компьютеров, а также массу документации и небольшой арсенал, куда входили не только ножи, но даже и автоматы. Телерепортеры взахлеб обсуждали версию, согласно которой Фултона Блэнкеншипа и его преступных сообщников могли похитить и убить в ходе междоусобной войны наркоторговцев.
Джим же позвонил Грейс и Филу и сообщил, что на сутки едет в Кармил, чтобы прийти в себя и прочистить мозги. Ему нужно отдохнуть, помолиться, и обязательно в полном одиночестве. Грейс страшно обрадовалась и тут же позвонила Ройбену.
– Джим, когда сильно волнуется, всегда ездит в Кармил, – сказала она, – не знаю почему. Останавливается в каком-нибудь маленьком отеле без всяких телевизоров в номере и целыми днями гуляет по берегу. Именно так он поступил перед тем, как отправился готовиться в священники. Он провел там целую неделю и вернулся с твердым намерением посвятить жизнь церкви. – В голосе Грейс прозвучали печальные нотки. – Из полиции сообщили, что теперь ему нечего бояться. А ты как думаешь?
– Думаю, что мне лучше будет на некоторое время остаться здесь. – Он сообщил, что находится в «Фейрмонте», а теперь решил дождаться возвращения Джима.
– Слава богу, – ответила Грейс.
И слава богу, что она не настояла на том, чтобы он приехал в дом на Русском холме.
Уже во вторник полицейские публично объявили, что Блэнкеншип был прямо причастен к убийству молодого священника в Тендерлойне. Это было установлено по многочисленным уликам, обнаруженным в компьютерах, а также испачканным кровью обуви и оружию, найденным в доме Блэнкеншипа. Теперь полиция и пресса, несомненно, должны были взяться за отца Джима Голдинга. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что в подвале дома на Аламо-сквер готовили тот самый «супер бо», которым буквально залиты были Сан-Франциско и его престижные пригороды и из-за которого случилось очень много смертей и тяжелых заболеваний. К тому же уже предварительное изучение пятен крови позволило сделать заключение о том, что многочисленные жертвы должны были истечь кровью на месте, но трупы все равно вывезли.
Ройбен решил не ждать больше Джима – слишком уж сильно он волновался. Поэтому он сел в машину и поехал на юг, в Кармил. Лаура вызвалась приехать и составить ему компанию, но он отказался, так как нужно было не только найти Джима, но и поговорить с ним с глазу на глаз.
Всю вторую половину дня и весь вечер Ройбен тщетно ходил по Оушен-авеню, заходил во все рестораны и магазины в поисках брата. Он посетил все большие и малые гостиницы. Заглянул в католическую церковь и к миссионерам. Джима нигде не оказалось. Потом он невесть сколько прошагал под яростным ледяным ветром по пляжу и ушел оттуда, лишь когда совсем стемнело.
Во всем городе уже включили уличное освещение, а над белыми песками навис густой туман. Ройбен замерз и ощущал себя маленьким и жалким. Закрывая глаза, он не слышал ни ветра, ни проезжающих машин, ни рокота волн, разбивавшихся о берег. Он слышал только тихий безнадежный плач Джима в гостиничном номере перед тем, как они отправились истреблять преступников, перед пиром в честь Двенадцатой ночи.
– Господь Всеблагой, сделай так, чтобы он не страдал из-за этого, – беззвучно молился Ройбен. – Сделай так, чтобы это не сломило его совесть, не лишило его воли продолжать свое дело.
Утром в среду Грейс сообщила, что от Джима до сих пор никаких вестей – ни дома, ни в приходе, ни в епархии.
Все это, в общем-то, можно было понять. Но мать уже начинала сходить с ума от страха за сына. И Ройбен продолжил поиски.
Ночью позвонила Билли. До нее дошли слухи о том, что отец Джим Голдинг из церкви Святого Франциска Губбийского собирается открыть приют и лечебницу для подростков-наркоманов наподобие сети лечебниц «Диланси-стрит».
– Слушайте меня внимательно, Ройбен Голдинг, – потребовала она. – Может быть, вы и впрямь лучший из свободных очеркистов с эпохи Чарльза Лэма, но мне нужен эксклюзивный материал. Это же ваш брат! Подойдите к нему и точно выясните, что происходит. Я слышала, что он уже получил миллионное пожертвование на центр для лечения наркоманов. Нам необходима большая содержательная статья обо всей его программе.
– Билли, я обязательно напишу ее, когда найду Джима. Сейчас просто-напросто никто не знает, где он находится. О, господи! Я не могу сейчас говорить.
– С вами-то что случилось?
– Ничего. Я перезвоню вам. – Не мог же он сказать редактору, что вдруг вспомнил о лежавшем в багажнике его «Порше» зеленом мешке для мусора, набитом деньгами.
И все это время он беззаботно бросал машину на стоянках Сан-Франциско и Кармила!
В четверг он рано утром, еще до рассвета, выехал в Сан-Франциско и оказался в канцелярии прихода Святого Франциска Губбийского, как только она открылась.
– Мисс Молли, – сказал он пожилой секретарше, выложив на ее стол тяжелый мешок с деньгами, – это анонимное пожертвование на реабилитационный центр для молодежи. Я с удовольствием рассказал бы подробности, но, увы, мне больше нечего сказать.
– Ну, да, Ройбен, ничего больше сказать вы не можете, – двусмысленно ответила она, даже не поднимая на него взгляда, и тут же потянулась к телефону. – Я звоню в банк.
«Проклятье, я ведь репортер, – подумал Джим, выйдя на улицу. Он старательно поддерживал в себе надежду и молился за то, чтобы найти Джима в церкви. – Никто не сможет заставить меня выдать мои источники. А Джима нигде нет». Позвонив Грейс, он убедился, что да, он так и не объявлялся. Его слова о том, что он останется в «Фейрмонте», очень обрадовали мать.
Он лег поспать, но вскоре после полудня его разбудил звонок от Феликса.
– Послушай, я знаю, что у тебя пропал брат и ты очень тревожишься, – сказал он, – но все же не мог бы ты сейчас вернуться домой?
– Зачем? Что случилось?
– Ройбен, сюда пришла девочка. Сказала, что убежала из дому и хочет видеть тебя. И ни с кем, кроме тебя, не хочет говорить.
– О боже, это, конечно, Сюзи Блейкли! – воскликнул Ройбен.
– Нет, это не Сюзи, – ответил Феликс. – Этой девочке лет двенадцать. Англичанка. Во всяком случае, говорит с очаровательным английским акцентом. Ее зовут Кристина. Она настоящая леди, пусть еще маленькая, но все же плачет с тех пор, как вошла в дом. Она промокла, как котенок, выброшенный на улицу! До Нидека она добиралась на автобусах с четырьмя пересадками, а здесь ее нашли Лесные джентри, когда она со своим рюкзачком брела по дороге. В туфельках из лаковой кожи. Элтрам привел ее к нам, и мы как можем стараемся успокоить ее. Она была здесь на Зимнем пиру, то есть на рождественском приеме, и я даже вспомнил, что видел ее с учительницей, но свою фамилию она не говорит.
– Подождите… Я знаю, о ком вы говорите. Учительница, ее мать, в деревне ходила в очень красивой старомодной шляпе. Блондинка с длинными волосами.
– Да, она самая. Приезжала с целым классом из Сан-Рафаэля. Но что именно была за школа, я не знаю. У нее была не только шляпа замечательная, но еще и очаровательный винтажный костюм от Шанель. Незабываемая женщина. Очень симпатичная. Ройбен, так что это за девочка?
– Феликс, пожалуйста, скажите ей, чтобы не беспокоилась, что ее никуда не отправят. И позаботьтесь о том, чтобы она сама не ушла. Скажите ей, что я еду и постараюсь нигде не задерживаться.

30

Ройбену показалось, что никогда еще дорога из Сан-Франциско в Нидек-Пойнт не отнимала у него столько времени. И всю дорогу он молился, чтобы это оказался тот самый Божий дар Джиму, о котором он сразу подумал.
Когда он подъехал к дому, бросил автомобиль у парадного входа и взбежал по ступенькам крыльца, уже совсем стемнело.
Кристина оказалась в библиотеке; чопорно выпрямившись, она сидела на честерфильдовском диване у камина. Ей предлагали поужинать, хотя Лиза заранее сказала, что ребенок к еде не притронется. А сейчас Кристина снова плакала, комкая в руках насквозь промокший носовой платочек.
Она была изящной и даже хрупкой, тонкой в кости, ее прямые светлые волосы, отброшенные назад, удерживала только черная лента в рубчик. Одета она была в хорошенькое ярко-синее платье колоколом с белыми манжетами и рукавами, белые чулки и черные туфли-лодочки из лаковой кожи. Естественно, она была совершенно сухая. Лиза успела объяснить Ройбену, что всю ее одежду выстирали и прогладили.
– Очаровательное существо, – сказала Лиза. – Я приготовила ей спальню на втором этаже, но, если вы решите, можно будет забрать ее в наше крыло.
Когда Ройбен вошел, девочка не подняла на него глаз. Он осторожно опустился на диван рядом с нею.
– Кристина Мейтленд? – шепотом спросил Ройбен.
– Да! – ответила она, удивленно уставившись на него. – А вы меня знаете?
– Полагаю, что да, – ответил Ройбен. – Но почему бы тебе самой не рассказать о себе?
Несколько секунд она сидела неподвижно, а потом рухнула на диван и забилась в рыданиях. И тогда Ройбен просто взял ее на руки, обнял и долго так держал. Она повернулась и, продолжая всхлипывать, прижалась лицом к его груди, а Ройбен через некоторое время погладил ее по голове и заговорил с нею.
Ему кажется, что он знает, кто ее мать, ласковым голосом сообщил он, и, если он не ошибается, ее зовут Лоррейн.
– Да, – ответила девочка слабым срывающимся голоском.
– Смело можешь рассказать мне все. Я на твоей стороне, деточка. Договорились?
– Мамочка говорит, что мы с братом никогда не сможем поговорить с папой, не сможем рассказать ему о себе, но я знаю, что папе этого хотелось бы!
Ройбен не стал задавать очевидного вроде бы вопроса – кто же твой папа? – а просто кивнул: продолжай.
И тут она разговорилась, рассказала о том, как захотела увидеть папочку, как убежала для этого из своего дома в Сан-Рафаэле. Ее брату-близнецу до папы нет никакого дела. Джейми «независимый». Джейми всегда был «независимым». Джейми папа вовсе не нужен. А ей нужен. Очень-очень нужен! Она видела папу на рождественском празднике и знает, что он священник, но он все равно ее папа, ей нужно всего лишь посмотреть на него, правда-правда, очень нужно. А потом в новостях рассказывали о ее папе страшные вещи, что кто-то пытался убить его. Что, если папа умрет, а они так и не поговорят, и он вовсе не узнает, что у него есть дочка и сын? Можно ей остаться здесь, пока папа не найдется? Я все время, все время молюсь, чтобы он нашелся.
Она дрожащим голосочком рассказывала Ройбену свои мечты. Она будет жить в Нидек-Пойнте. Здесь ведь найдется для нее маленькая комнатка, правда? А она не будет причинять никакого беспокойства. Будет ходить в школу. Будет делать все, что нужно, чтобы не даром есть хлеб. Жить она будет здесь, в этом доме, если здесь найдется для нее хоть чуточку места и папочка будет видеться с нею и будет очень рад видеться с нею и знать, что у него дети-близнецы, девочка и мальчик. Она точно знает, что он будет рад. Она сможет жить здесь и тайно видеться с ним, и никто не узнает, что у священника дети-близнецы. А она никогда никому ни слова об этом не скажет. Только бы для нее нашлось хотя бы крошечное, крохотусенькое место, каморочка хоть на чердаке, хоть в подвале, хоть вместе со слугами, там, в боковом крыле. Во время праздника им устроили небольшую экскурсию, и она видела то крыло, где живут слуги. Может быть, там найдется совсем маленькая, малюсенькая комнатка, в которой больше никто не хочет жить? И помощи она никакой, ни у кого не просит. Вот если бы Ройбен сказал папочке, просто сказал…
Ройбен пару секунд молчал, раздумывая, продолжая крепко обнимать девочку и гладить ее по голове.
– Конечно, можешь жить здесь сколько захочешь, хоть всю жизнь. А я как можно скорее расскажу твоему папе, что ты здесь. Ты же знаешь, что твой отец – мой брат. Я скажу ему при первой же возможности. Расскажу ему все-все о тебе. Ты совершенно права – когда он узнает, что ты здесь, он действительно будет рад, так рад, что ты даже и представить себе не можешь. И твоего брата Джейми он тоже будет очень рад увидеть, так что не беспокойся об этом.
Она уставилась на него. Умолкла. Не шевелилась. Кажется, даже не дышала от изумления. Девочка была очень хорошенькой, и Ройбен снова не без труда сдержал подступавшие к глазам слезы. Она была драгоценной, очаровательной… и так далее. Ей годились и эти слова, и многие другие. И, однако, она была печальна, очень печальна. Ройбен не мог вспомнить, была ли ее мать красива хоть вполовину против дочки. Если да, значит, она очень красива.
– Вы правда думаете, что он будет рад? – робко спросила Кристина. – Мама говорила, что он священник, и если об этом узнают, ему придется очень плохо.
– Сомневаюсь, что это так. Ведь вы с братом родились еще до тех пор, как он стал священником, верно?
– Бабушка хочет, чтобы мы вернулись в Англию, а тогда мы вообще не сможем поговорить с папой.
– Понятно, – сказал Ройбен.
– Она каждую неделю звонит маме и уговаривает ее привезти нас обратно в Англию. А если мы вернемся в Англию, я уже никогда-никогда не увижу папу.
– Что ж, ты с ним познакомишься, – ответил Ройбен. – К тому же у тебя здесь есть другие бабушка и дедушка, родители твоего папы, которые тоже будут очень рады познакомиться с тобой.
Ройбен и Кристина довольно долго еще сидели молча. Потом Ройбен встал и пошевелил дубовые угли в камине. Они словно взорвались фейерверком ярких искр, улетевших в дымоход, а потом снова разгорелось спокойное оранжевое пламя.
Он опустился перед Кристиной на колени и посмотрел ей в глаза.
– Вот только, моя милая, тебе все-таки придется разрешить мне позвонить твоей маме. Мы обязательно должны сообщить ей, что ты жива и здорова.
Она кивнула, открыла маленькую сумочку из лаковой кожи, вынула айфон, набрала номер матери и передала телефон Ройбену.
Оказалось, что Лоррейн уже сама ехала в Нидек-Пойнт и молилась, чтобы ее надежда сбылась и Кристина оказалась там.
– Это я во всем виновата, мистер Голдинг, – сказала она с таким же приятным, напевным акцентом, как и у дочери. – Умоляю простить меня. Я скоро приеду и заберу ее. Я обо всем позабочусь.
– Миссис Мейтленд, называйте меня просто: Ройбен. Когда вы приедете, мы обязательно поужинаем вместе.
Тем временем ситуация вокруг Джима становилась все напряженнее.
Снова позвонила Грейс и сообщила, что в епархии всерьез забеспокоились и признались ей, что понятия не имеют, где может находиться Джим. Никогда еще отец Джим Голдинг не исчезал подобным образом. Позвонили в полицию. Шестичасовые выпуски газет должны были выйти с фотографией Джима.
У Ройбена оборвалось сердце.
Чтобы ответить на звонок, он ушел в оранжерею, где был погашен свет, теперь и сидел там за мраморным столом в обществе Элтрама и Фила.
В белой эмалированной франклиновой печи, как всегда, горел огонь да по сторонам мигали огоньки множества свечей.
Элтрам вдруг, не говоря ни слова, поднялся и вышел; очевидно, он хотел предоставить отцу с сыном возможность поговорить с глазу на глаз.
Ройбен снова набрал номер Джима. Он намеревался рассказать обо всех последних событиях, даже, если придется, наговорить свой рассказ на автоответчик. Но автоответчик не включился. Он вообще не включался ни разу за все время, прошедшее с момента исчезновения Джима.
Фил предложил рассказать Грейс о Лоррейн и детях. Ройбен с ним не согласился: Джим должен был узнать обо всем первым.
– Только бы с ним ничего не случилось, только бы…
– Послушай, – перебил его Фил, – ты сделал все, что мог. Ты ездил в Кармил, но не нашел его там. Если до завтра о нем не будет никаких известий, тогда расскажем матери. А пока что пусть все остается в руцех Божиих.
Ройбен покачал головой.
– Папа, а что, если он что-нибудь сделает с собой? Что, если он запасся спиртным, закрылся в каком-нибудь паршивом отельчике в Кармиле и запил? Сам же знаешь, что очень многие кончают с собой по пьяному делу. Неужели ты не понимаешь, что происходит? Он попросил меня избавить его от этого негодяя Блэнкеншипа. Ко мне он обратился только потому, что никто другой не смог бы ему помочь. А теперь его страшно терзает совесть. А эти детишки… ведь он же уверен, что убил в утробе нерожденного ребенка Лоррейн! Для Джима это не просто вина, а вина непростительная, неискупаемая. Ему необходимо узнать об этих детях, обязательно!
– Ройбен, я никогда не верил в затасканный афоризм, что, дескать, что ни делается, то все к лучшему, – возразил Фил. – И в чудесные совпадения тоже не верил. Но если действительно ситуация может сложиться по воле Господа, то у нас именно такой случай. Он сейчас в глубочайшем кризисе, и тут появляются эти детишки…
– Но, папа, это обернется к лучшему только в том случае, если он узнает о детях, прежде чем сотворит с собой что-нибудь.
В конце концов Ройбен попросил оставить его одного. Ему надо было в одиночестве обдумать все происходящее. Конечно же, Фил его понял и вызвался пойти посмотреть, как дела у Кристины. А все решения, сказал он, пусть принимает Ройбен.
Ройбен положил руки на мраморный стол и уронил на них голову. Он молился. От всей души он молил Бога позаботиться о Джиме. Он молился вслух:
– Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы он решил расплатиться своей жизнью за то, что я сделал. Сделай так, чтобы это не сломило его. Умоляю, верни его нам и его детям.
Он откинулся в кресле, не открывая глаз, и стал молиться громким шепотом, отчаянно пытаясь вложить в них веру.
– Я не знаю, кто Ты и каков Ты, – шептал он. – Я не знаю, нужны ли Тебе молитвы и прислушиваешься ли Ты к ним. Я не знаю, с Тобой ли теперь Марчент, и не знаю, может ли она или любая другая сущность или сила между землей и небом предстательствовать перед Тобой. Я очень боюсь за брата. – Он пытался думать, думать и молиться и делать и то и другое вместе. Но каждый раз он обязательно запутывался.
В конце концов он открыл глаза. В свете мерцающих свечей, игривого огня было хорошо видно, как из объемной тени, сгустившейся под потолком, изредка падали пурпурные лепестки орхидей. Внезапно его охватило ощущение покоя, как будто кто-то пообещал ему, что все закончится хорошо. На мгновение ему показалось, что он здесь не один, хотя он не мог сказать, откуда возникло это ощущение. Несомненно, кроме него, среди черных стекол, ограничивающих просторную полутемную оранжерею, не было никого. Или все-таки кто-то был?
Около семи часов к парадной двери подъехали Лоррейн и Джейми. К тому времени всем Мейтлендам подготовили спальни с фасада и в восточной части дома.
Лоррейн оказалась чрезвычайно привлекательной, высокой, худощавой женщиной – пожалуй, даже слишком худой – с узким очень приятным лицом. При виде таких лиц кажется, что их обладатели ни в коей мере не подвержены коварству или злым умыслам. Полные жизни глаза, большой рот. Она была одета в определенно винтажный костюм из шелкового гро-гро цвета слоновой кости с накладными карманами из черного бархата. Длинные прямые белокурые волосы она носила распущенными, по-девичьи, и они свободно ниспадали на плечи. Шляпы на ней не было.
Кристина сразу бросилась в объятия матери.
Рядом с ними стоял Джейми – в синем пиджаке и серых шерстяных брюках, около пяти футов и четырех дюймов ростом и уже очень походивший на взрослого мужчину. Он был белокур, как мать, коротко подстрижен по моде студентов Лиги Плюща, но его сходство с Джимом сразу бросалось в глаза, в том числе и ясный, немного задиристый взгляд. Он, не раздумывая, протянул Ройбену руку.
– Очень приятно познакомиться с вами, сэр, – светским тоном произнес он. – Я иногда читаю ваши статьи в «Обзервере».
– И мне тоже очень приятно, Джейми, – ответил Ройбен. – Ты даже представить себе не можешь насколько. Милости прошу вас обоих пожаловать в дом.
Лиза и Фил тут же пригласили детей с собой, явно для того, чтобы дать Ройбену возможность перемолвиться с Лоррейн наедине.
– Да, мои дорогие, идите пока с мистером Голдингом, – сказала Лоррейн. – Профессор Голдинг, вы, конечно, не помните меня, но мы как-то встречались в Беркли…
– О, прекрасно помню, – перебил ее Фил. – Вечеринка в саду у декана. Мы с вами беседовали о поэзии Уильяма Карлоса Уильямса и о том, что он был не только поэтом, но и практикующим врачом. Я очень хорошо помню тот разговор.
Эти слова изумили и обрадовали Лоррейн; она сразу почувствовала себя свободнее.
– Неужели вы действительно помните тот вечер?!
– Конечно. Вы были там самой красивой из всех женщин. И ходили в изумительной шляпе. Ее я тоже накрепко запомнил. В этой шляпе с большим полями у вас был классический британский облик. Мне сразу пришли на ум королева и королева-мать.
Лоррейн слегка покраснела и рассмеялась.
– Вы, сэр, настоящий джентльмен.
– Пойдемте, – вмешалась Лиза. – Пусть молодой человек поужинает, и вы, Кристина, дорогая, тоже идите с нами. В малой столовой готово горячее какао. А господин Ройбен и миссис Мейтленд поговорят наедине.
Ройбен проводил Лоррейн в библиотеку, к сакраментальному честерфильдовскому дивану рядом с камином, который все обитатели Нидек-Пойнта предпочитали диванам и камину, находившимся в громадном, как пещера, зале.
Сам он, как всегда, расположился в клубном кресле, как будто в большом кресле, где сейчас никого не было, по обыкновению сидел Феликс.
– Я уже говорила вам и еще раз повторю: это моя вина, – сказала Лоррейн. – Я не сумела справиться с ситуацией.
– Лоррейн, но ведь это дети Джима, верно? Прежде всего позвольте заверить вас, что мы нисколько не шокированы и не расстроены. Напротив, мы очень рады, рады за Джима и за всех нас. А Джим, когда узнает, будет просто счастлив. И мы с отцом очень хотели бы вас в этом убедить.
– О, вы очень добры, – ответила она; в ее голосе прорезалась невеселая нотка, связанная, вероятно, с воспоминаниями. – Вы очень похожи на брата. Но, Ройбен, ведь Джейми – я имею в виду Джима – ничего не знает о детях. И не должен узнать.
– Помилуй бог, почему?
Она вскинула голову, видимо, собираясь с мыслями и с духом, а потом принялась поспешно, но очень спокойно и деликатно рассказывать со своим певучим, серебристым британским акцентом.
Дети узнали, что Джим их отец, когда им исполнилось десять лет. Их отчим, профессор Мейтленд, перед смертью взял с Лоррейн обещание, что она раскроет им правду, когда придет время. У них есть полное право знать, кто их настоящий отец. Но они узнали также, что их отец – католический священник и поэтому не сможет общаться с ними до тех пор, пока они не станут совсем взрослыми.
– Они отлично поняли, – сказала она, – что любые разговоры о детях сломают карьеру их отца.
– Лоррейн, все совсем не так, – возразил Ройбен. – Он должен узнать. Ему это необходимо. Он должен как можно скорее познакомиться с этими ребятишками. Лоррейн, он все время помнит о вас…
– Ройбен, – перебила она, осторожно положив ладонь на руку Ройбена. – Вы не понимаете. Если он узнает о детях, то, скорее всего, лишится сана. Он должен будет рассказать обо всем архиепископу. А архиепископ попросту отлучит Джима от богослужений. Разве вы не понимаете, что это может сломить его? Тот человек, которым он стал, может просто-напросто погибнуть. – Она говорила негромко, настойчиво и очень уверенно. – Не сомневайтесь, я все это выясняла. Я посещала церковь, где служит ваш брат. Конечно, так, чтобы он не заметил. Но я слушала его мессы и проповеди. Я знаю, как он сейчас относится к жизни, а ведь, Ройбен, я очень хорошо знаю, каким он был до того, как стал священником.
– Но, Лоррейн, он ведь может тайно…
– Нет, – возразила она. – Поверьте, не может. Это выяснял мой собственный адвокат. В церкви сейчас такая атмосфера, что она на это не пойдет. За последнее время произошло слишком уж много скандалов, слишком много разногласий между священниками, слишком много известных священнослужителей оказались замешанными во всякие аферы, попались на тайных семьях, на развращении малолетних и тому…
– Но ведь это же совсем другое дело!
– Если бы так. Но это не так. Ройбен, когда ваш брат решил стать священником, он писал мне. Я уже тогда поняла, что, если расскажу ему о детях, его не примут в семинарию. Мне было известно, что он считает, будто каким-то образом загубил мою беременность. Я тщательно обдумывала все это. Я советовалась со своим духовником из англиканской церкви. Говорила с профессором Мейтлендом. И решила в конце концов, что будет лучше, если Джим так и останется при убеждении, что я тогда выкинула. Понимаю, что это было далеко не идеальное решение. Но ничего лучшего для Джима я придумать не смогла. Когда дети подрастут, станут взрослыми…
– Лоррейн, он должен узнать. Дети нужны ему, а он нужен детям.
– Если вы любите брата, – ласково сказала она, – то ничего-ничего не скажете ему об этих детях. Я знаю Джима. Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что знаю его очень хорошо. Пожалуй, как никого другого на свете. Знаю, какие сражения он вел сам с собой. Знаю цену, которой ему давались победы. Если его отлучат от священства, он просто-напросто погибнет.
– Послушайте, я знаю, почему вы так говорите. Джим рассказал мне о том, что случилось в Беркли, о том, что он сделал…
– Ройбен, всей истории вы не можете знать, – так же мягко и так же настойчиво сказала она. – Джейми и сам всего не знает. Когда я познакомилась с ним, моя жизнь рушилась прямо на глазах. Ваш брат самым буквальным образом спас меня. Я была замужем за калекой, да еще и намного старше меня, и он, мой муж, привел к нам в дом Джейми – в смысле: Джима, – чтобы спасти меня. Сомневаюсь, чтобы ваш брат смог полностью понять, до какой степени мой муж манипулировал им. Мой муж был хорошим человеком, но готов был пойти на все, чтобы мне было хорошо, и при этом я осталась с ним. Вот он и привел в наш мирок Джима, чтобы Джим влюбился в меня. Так и получилось.
– Лоррейн, это я знаю.
– Но вы не можете знать, что это значило для меня. Не можете представить себе, какие депрессии, на самой грани самоубийства, были у меня перед тем, как я познакомилась с Джейми. Ройбен, ваш брат один из самых добрых людей, каких мне только доводилось видеть. Вы даже представить себе не можете, насколько мы были счастливы. Я никого на свете никогда не любила, кроме вашего брата.
Ройбен все больше и больше изумлялся.
– О, да, у него были свои демоны, – продолжала она, – но он изгнал их всех и нашел себя в священстве – вот что главное! – и я просто не могу отплатить ему неблагодарностью: в ответ на любовь, которую познала благодаря ему, разрушить ему жизнь. Тем более сейчас, когда дети счастливы, ухожены и всем обеспечены. Я сама сделала так, чтобы он поверил, что убил во мне ребенка, и мне придется вынести последствия этого поступка. Но Джим не должен ничего знать.
– Все равно должен быть какой-то выход, – сказал Ройбен. Он знал, всей душой чувствовал, что скрывать это от Джима не следует.
– Ох, я дала большую промашку, когда привезла детей сюда на этот рождественский праздник, – покачала головой Лоррейн. – Огромную. Но, видите ли, академия в Сан-Рафаэле получила три приглашения на праздник, мне же предстояло всего-навсего привезти туда восьмиклассников. Джейми и Кристину я взяла вместе с ними; они были в восторге. Все говорили о фестивале в Нидек-Пойнте, о рождественском приеме, о загадке Человека-волка и тому подобном. Они просили, плакали, обещали все на свете. Конечно, они очень много узнали о вас из газет и телепередач и к тому же знали, что вы – брат Джима. Они очень-очень хотели попасть сюда – только для того, чтобы хоть однажды увидеть живьем своего отца, – и обещали хорошо себя вести.
– Поверьте, Лоррейн, я вас прекрасно понимаю, – сказал Ройбен. – Конечно, они хотели пойти на праздник. Я на их месте тоже захотел бы.
– Мне не следовало привозить их сюда, – чуть слышным шепотом сказала она. – Когда-нибудь, когда они уже не будут детьми, когда они станут взрослыми – да, тогда их можно будет познакомить с отцом. Но не сейчас. Сейчас у него слишком уязвимое положение, и мы можем поломать ему жизнь.
– Лоррейн, я просто поверить не могу во все это! Вы обязательно должны поговорить с моей матерью. Поверьте, я вовсе не хочу показаться бестактным или циничным, но Голдинги и Спэнглеры – родня матери – оказывают Сан-Францисской епархии немалую поддержку.
– Ройбен, это я тоже знаю. И уверена, что ваша семья своим влиянием проложила Джиму путь к рукоположению. Он сообщил мне в письме, что был полностью откровенен с церковным начальством и не скрыл ничего из своего прошлого. И у меня нет никаких сомнений в том, что так оно и было. Сыграли роль и его искренность, и его раскаяние, и наверняка пожертвования тоже помогли. – Она умело подбирала слова и говорила очень убедительно. Все сказанное ею казалось логичным и правильным.
– Ну, если помогли тогда, то могут, черт возьми, помочь и сейчас! – воскликнул Ройбен. – Извините. Прошу прощения. И все-таки я должен позвонить матери. Она будет в восторге. И еще я должен найти Джима. Дело в том, что он пропал и никто не знает, где он.
– Я знаю, – сказала Лоррейн. – То есть знаю, что он пропал. Я следила за новостями. И дети тоже. И ужасно переживаю за Джима. Я понятия не имела, что его жизнь находилась в такой опасности. А тут еще мы со своими проблемами – в такое неподходящее время.
– Наоборот, Лоррейн, время сейчас самое подходящее. Джим совершенно потрясен смертью молодого священника, убитого в Тендерлойне. – Если бы он мог рассказать ей хоть что-то еще – но не мог. Ни ей, ни кому-либо другому. – Послушайте, дети как раз помогут ему прийти в себя.
Эти слова ее не убедили. Она пристально, изучающе, смотрела на него; при этом в ее кротких глазах сохранялись все те же тревога и сострадание. Действительно чудесная женщина. Именно такая, какой ее описывал Джим. Потом она вздохнула и села еще прямее; только теребила пальцами застежку сумочки точно так же, как совсем недавно Кристина непрестанно комкала носовой платок.
– В таком случае я не знаю, что делать, – сказала она. – Просто не знаю. Все было так великолепно. Они были очень тихими и послушными. Просили только, чтобы я показала им папу хотя бы издали. Просто чтобы узнать, как он выглядит. А я была уверена, что от этого не будет ровно ничего плохого. Мы сначала отправились в город на фестиваль, а оттуда сюда, в этот дом, на банкет. Попались на глаза Джиму, он посмотрел прямо на нас и не узнал меня, не обратил внимания. Я заранее подготовила детей к такой вероятности. На приеме было много детей. Повсюду были дети. Я старалась держаться подальше от Джима. Мне меньше всего хотелось, чтобы он заметил меня.
– Так вот почему вы были без шляпы, сняли ее перед началом приема?
– Простите?..
– Не обращайте внимания. Это я так. Продолжайте. Что же случилось?
– Кристина очень расстроилась. Она вообще экзальтированная девочка! Она давно мечтает о папе, фантазирует, даже рассказы о нем сочиняет. Как только услышала о нем, начала рисовать его, хотя не имела ни малейшего представления о том, как он выглядит. Я должна была предвидеть, что, увидев его живьем, она очень сильно разволнуется. Она расплакалась. Надо было сразу же уехать с ними домой. Но я и этого не сделала. А потом, уже под конец приема, случилась одна вещь, просто мелочь. – Лоррейн покачала головой и продолжила исполненным горечи голосом: – Кристина увидела, как Джим шел в павильон с другой девочкой. Понимаете, держал ее за руку, что-то говорил и улыбался ей. С ними шла какая-то пожилая женщина, может быть, бабушка. И когда Кристина увидела его с ней, увидела, как он с ней разговаривал, как улыбался…
Конечно, это была Сюзи Блейкли. 
– О, это легко представить, – сказал Ройбен. – Я знаю эту девочку. И понимаю, как все произошло, что чувствовала Кристина. Я все понимаю. Лоррейн, прошу вас, оставайтесь, переночуйте здесь. Побудьте здесь, пока я обсужу все это с Филом и Грейс, моими родителями. Очень прошу вас. Мы уже все приготовили наверху – пижамы, ночные рубашки, зубные щетки – все, что может понадобиться. У вас будут три спальни. Просто задержитесь здесь, пока мы будем все обсуждать.
Но и эти слова не убедили Лоррейн. Ее глаза наполнились слезами.
– Я ведь уже говорила, Ройбен: вы очень похожи на брата. Такой же добрый. И родители ваши, наверно, чудесные люди. Но ведь я же для вашего брата – губительный яд…
– Нет, ничего подобного. Он и сам говорил: вовсе нет!
Ройбен пересел к ней на диван.
– Поверьте, все разрешится наилучшим образом. Обещаю! – Он обнял ее за плечи. – Пожалуйста, останьтесь на ночь. И поверьте, я смогу уладить все с Джимом. Договорились?
Она надолго задумалась, потом кивнула.
– Хорошо, – прошептала она и, открыв сумочку, вынула небольшой конверт со сложенными бумагами. – Это анализ ДНК детей. Ваша мать – врач и, наверно, сможет потихоньку сверить его с ДНК Джима.
– Лоррейн, вы позволите задать вам один вопрос?
– Конечно.
– Вашей беременности угрожала опасность? Понадобилась ли вам медицинская помощь – я имею в виду после последней встречи с Джимом?
– Нет. Практически нет. Получилась драка. Безобразная драка. Джейми… ну… Джейми был пьян и бил меня по лицу. Он не хотел этого. Он ни за что не сделал бы такого, будь он трезв и в своем уме. Он рассек мне кожу в нескольких местах. Кровь так и хлестала… А я била Джейми в ответ, и все становилось хуже и хуже. Я упала, ударилась обо что-то головой. Но беременности ничего не угрожало. Хотя ссора и драка получились кошмарные, что да, то да.
– Замечательно! – прошептал Ройбен.
– У меня были разбиты губы. Правое ухо. – Она вскинула руку и прикоснулась к уху пальцем. – Рассечена кожа на голове. Я вся была в синяках. Потом были страшные отеки, но беременности все это, как ни странно, не повредило. А Джейми был в уверенности, что у меня случился выкидыш. Он не писал прямо, но это ясно угадывалось между строк его писем. Сознаюсь, что, когда от него пришли первые письма, я еще была очень зла на него. И не стала отвечать на них.
– Еще бы вы не были злы, – вставил Ройбен.
– Джейми не вспомнил о том, что знает любой медик. Рассечения лица и скальпа очень обильно кровоточат.
Ройбен вздохнул и снова прошептал:
– Замечательно, просто замечательно! – И добавил вслух: – Я вам очень признателен за то, что вы мне это рассказали. Даже выразить не могу, как признателен.
– Ройбен, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Почему я позволила Джейми увериться в том, что он убил нашего младенца, да? Но я же попыталась объяснить: сказать ему, что этого не случилось… тогда он не стал бы священником.
– Я вас понимаю.
– С детьми все было в порядке. Не забывайте об этом, когда судите меня. И ведь был еще профессор Мейтленд. Он не хотел, чтобы я сообщала Джейми о детях. Дети спасли и меня, и профессора Мейтленда. Это были счастливейшие годы нашего брака. Я не смогла бы остаться с профессором Мейтлендом, если бы не дети. И развестись с ним я не могла. Никогда и ни за что. Это можно было бы сделать только в самом буквальном смысле через мой труп.

31

Грейс ничуть не разочаровала Ройбена. После того как он выложил ей по телефону всю историю, мать умолкла. Ройбен не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь позволяла себе столь продолжительные паузы в разговорах. Он звонил ей по обычному кабельному телефону, одновременно передавая ей с айфона фотографии Кристины, Джейми и Лоррейн, которые сделал только что в малой столовой.
Он отчетливо слышал, как мать плакала, как, еле-еле совладав с собой, сказала, что дети очень красивые, как она проговорила в пространство:
– Джим, умоляю тебя, вернись домой.
Грейс никак не могла приехать в Нидек-Пойнт, хотя рвалась туда всем сердцем.
– Так и передай моим внукам! – потребовала она. Но в эти выходные ей предстояло дежурство на дому, да и в интенсивной терапии у нее лежали двое больных, которых она ни в коем случае не могла оставить без личного контроля. Поэтому она потребовала, чтобы Ройбен пригласил к телефону Лоррейн.
Он проговорили добрых полчаса.
За это время младший Джейми вступил в яростную полемику с Филом насчет «силовых» командных видов спорта и того, порядочно ли заставлять детей играть в футбол или соккер. Джейми решительно отказывался участвовать в подобных состязаниях, как ни старался Фил, с глубокими экскурсами в историю спорта, объяснить ему цели подобных игр, Джейми оставался непоколебим в своем убеждении, что мальчик в его возрасте имеет полное право отказаться от занятий теми видами спорта, где ему могут сломать шею или хребет или пробить череп, и очень подробно обосновал свою точку зрения.
Это было просто замечательно: торопливый чистый голос с британским акцентом, с привычной безупречной вежливостью мгновенно высказывающий опровержения на все аргументы Фила. И Фил, выдвигавший все новые и новые аргументы, старательно сохраняя при этом серьезность на лице.
– Что, по твоему мнению, – говорил он, – должно предпринять школьное руководство, чтобы погасить у юных мужчин стремительное накопление в организме тестостерона, с которым молодежь еще не умеет справляться самостоятельно? – Судя по всему, Джейми уже успел полностью очаровать Фила.
– И все же, – уверенно возражал мальчик, – у него нет никакого права вовлекать столько народу в занятия, грозящие травмами и даже смертью. Посудите сами, мистер Голдинг, вы же не хуже меня знаете, что государство и все подчиненные ему организации сталкиваются с такими же проблемами, когда речь заходит о молодых мужчинах любого сообщества. И военизированные службы предназначены как раз для того, чтобы дать выход опасному переизбытку энергии у молодых мужчин…
– Ты знаешь даже корни проблемы! – восхитился Фил. – И замечательно способен охватить всю картину в целом.
Кристина дремала в большом кресле. Фил попытался вовлечь в разговор и ее, но она лишь ответила сонным голосом:
– Когда речь заходит о таких вещах, Джейми всегда заводится.
– Вы не представляете себе, – доверительным полушепотом сказал Джейми Филу и Ройбену, – что значит быть братом-близнецом девчонки!
На следующее утро Лиза поехала на юг за одеждой и личными вещами семейства Мейтлендов, а Фил, как только сквозь тучи проглянуло солнце, повел Лоррейн, Кристину и Джейми на прогулку в лес.
Ройбен все утро обзванивал гостиницы и пансионаты Кармила в поисках Джима – снова тщетно. Грейс удалось выяснить, что Джим с момента исчезновения не расплачивался по кредитной карте и не получал денег в банкоматах.
Феликс и Сергей предложили Ройбену помочь ему в поисках – им ничего не стоило бы отправиться на полуостров Монтерей и поискать там Джима.
– Будь я уверен, что он там, – ответил Ройбен, – я охотно принял бы ваше предложение. – Но у меня такой уверенности нет. – Зато у него возникла новая идея. Он принялся выискивать по картам и справочникам монастыри, имевшие что-то вроде гостиниц для паломников и находившиеся в радиусе сотни миль от Сан-Франциско. Звонки туда давались ему с мучительным трудом. Джим вполне мог поселиться в любом из монастырей под чужим именем. Ройбену приходилось связываться с отдаленными глухими местами, где ничего не знали о сан-францисских сенсациях и об исчезновении Джима. Несколько раз у его телефонных собеседников оказывался такой сильный акцент, что он не мог понять, что они говорили. Случалось также, что по телефону никто не отвечал.
К середине дня Лоррейн форменным образом влюбилась в Фила, неудержимо смеялась его остротам и совершенно правильно истолковывала афоризмы и литературные цитаты, которыми он, по своему обыкновению, сыпал.
Джейми со своей стороны тоже сразу привязался к Филу; он так рвался обсудить с ним сразу миллион вопросов, что Лоррейн осторожно пыталась отвлечь сына, но у нее ничего не получилось, потому что Фил тоже был очарован Джейми и с готовностью подхватывал любой разговор, начиная от величия барокко и заканчивая современной внутренней политикой властей Сан-Франциско. Лаура и Феликс увели Кристину в оранжерею и устроили подробную и продолжительную экскурсию среди тропических растений. Кристине очень понравились и орхидеи, и экзотическая геликония ростральная с большими цветками, похожими на клешни омара. И она непрерывно спрашивала, что отец Джим Голдинг думает о том или ином растении. Какие ему больше нравятся? Любит ли отец Джим Голдинг музыку? Она любит играть на пианино. И у нее получается все лучше и лучше, правда. Ну, она на это надеется.
Джейми походил на Джима не только лицом, но и голосом. Ройбену казалось, что сходство со своим братом он видел и в облике Кристины. Она была застенчивой, молчаливой, грустной, и Ройбен знал, что так и будет до тех пор, пока Джим не появится и не обнимет ее. Но она была очень умной и развитой девочкой. А любимой книжкой она назвала «Отверженных».
– Потому что она видела мюзикл! – скептически пояснил Джейми.
Кристина лишь улыбнулась. А какая папина любимая книжка? Он читал стихи Эдгара Аллана По? А Эмили Дикинсон?
Лиза приготовила во флигеле обильный обед, а Ройбен, пытаясь сохранять бодрый вид, заверял детей в том, что скоро они обязательно получат добрые новости о Джиме. Однако когда он, выйдя в темный двор, позвонил Грейс, то узнал, что сведений по-прежнему нет. У полицейских не было никаких сомнений в том, что Джим покинул «Фейрмонт-отель» самостоятельно. При обыске квартиры обнаружили, что шкатулка для наличных денег, которую Джим держал под кроватью, пуста.
– Это значит, что у него с собой имеется пара тысяч, и, значит, нет необходимости пользоваться карточками, – сказала Грейс. – Твой брат всегда держал дома приличную сумму, на случай если кому-нибудь потребуется срочная помощь. Знал бы он, что происходит… На будущую лечебницу собрано уже два миллиона! Ройбен, множество народу отправляет пожертвования на его имя! А ведь это мечта Джима – реабилитационный центр при церкви, где он сможет создать для несчастных приличные условия!
– Хорошо, мама. Завтра утром я снова отправлюсь в Кармил и осмотрю все отели, мотели и пансионаты оттуда до Монтерея.
Он отправил матери последние четыре или пять из сделанных им фотографий Лоррейн с детьми, тщательно выбирая те, где рядом с ними не было лучащегося счастьем Фила.
Потом он долго стоял в холодной тьме и смотрел сквозь большое, со сложным переплетом, окно в комнату флигеля. Фил устроился у камина и читал вслух Джейми и Кристине. Лоррейн, подложив под голову подушку, растянулась рядом с ними на ковре. Он услышал за спиной шаги и тут же уловил запах Лауры – волос Лауры и духов Лауры.
– Что бы ни случилось, – сказала она, – с ними все будет хорошо.
– Верно, – внезапно охрипнув, ответил Ройбен. – Они вошли в нашу семью. – Он повернулся и обнял ее. – Если бы мы могли сейчас убежать одни в лес! Мчаться по веткам и быть только вдвоем.
– Потерпи, – ответила Лаура, – уже немного осталось.
За окном, в уютном теплом доме, Лиза поставила на стол поднос с кружками, над которыми поднимался пар. Ройбен уловил запах шоколада. Он уткнулся лицом в теплую шею Лауры.
– Ты так и не сказал мне, – прошептала она.
– Чего не сказал?
– Как я вела себя на пиру Двенадцатой ночи.
Ройбен рассмеялся.
– Шутишь? У тебя безошибочные инстинкты. – Он задумался, вспомнил, как все было, и понял, что уже не может применить к тем событиям свою человеческую оценку. Он мог посекундно восстановить в памяти все, что было, а вот восстановить в себе те ощущения, которые испытывал во время пира в честь Двенадцатой ночи, не мог. Там были чудовища, негодяи без чести и совести, убившие священника и подростка, отравлявшие детей, хотевшие пытать и убить Джима. –  Ты была одной из нас, – сказал он Лауре. – Там на самом-то деле не было ни мужчин, ни женщин, ни молодых, ни старых, ни отца и сына, любовников – мы все были соплеменниками. Просто соплеменниками. И ты, как и мы все, была одной из нас.
Она кивнула.
– А как все это показалось тебе? – спросил он. – Каково было впервые попробовать человеческое мясо?
– Естественно, – ответила она. – Совершенно естественно. Наверно, я слишком волновалась из-за этого заранее. А все оказалось очень просто. Вот и все. И никаких внутренних конфликтов и душевных терзаний.
Теперь уже Ройбен кивнул. И улыбнулся. Но улыбнулся печально, нерешительно.
Компания разошлась около восьми вечера.
– Мы здесь, в деревне, рано ложимся спать, – объяснил Фил. Лоррейн, похоже, валилась с ног. А вот Джейми попросил разрешения остаться и посмотреть одиннадцатичасовые новости.
Поднявшись к дому, они обнаружили в библиотеке Феликса в пижаме и халате. Он понимающе кивнул Ройбену. Филу предстояло трансформироваться около полуночи. Так всегда бывало с новыми морфенкиндерами. Феликс же не собирался отпускать Фила в лес одного.
Следующий день начался с веселой болтовни. Феликс изложил свои планы насчет строительства большого крытого плавательного бассейна – конечно, если на то будет согласие Ройбена, – севернее оранжереи, вдоль западной стены дома. Он уже набросал архитектурный проект. Джейми, похоже, решил, что это грандиозно, и, не отрываясь, смотрел на искусный чертеж и спросил лишь, как чертят такие вещи – на компьютере или от руки? Конечно, новое помещение должно было явиться гармоничным продолжением оранжереи – с металлическими конструкциями, украшенными пышной отделкой, и окнами затейливой формы. И с новыми тропическими растениями. Феликс сообщил, что думает о том, как применить геотермальную энергию, и изучает ее состояние в этих местах – пока что по Интернету.
Маргон следил за всем этим с добродушным умилением, а Сергей, пришедший на завтрак вместе с Фрэнком, отпустил одну из своих добродушно-ядовитых шуточек насчет того, что Феликс «всегда что-то строит – строит планы, планы».
– А как только бассейн построят, – сообщила Беренайси Лауре, – Сергей первым будет каждое утро проплывать его по пятьдесят раз из конца в конец.
– А разве я говорил, что не хочу плавать в бассейне? – удивился Сергей. – Кстати, как насчет вертолетной площадки на задах, а лучше – взлетно-посадочной полосы? А может быть, выстроим там, внизу, гавань, где можно будет держать стофутовую яхту?
– Об этом я и не подумал, – с искренним смущением отозвался Феликс. – Ройбен, что скажешь? Представь себе: собственный порт! Мы могли бы действительно углубить дно и сделать гавань, стоянку для яхты.
– Мне кажется, что идея замечательная, – ответил Ройбен. – Роскошный бассейн с входом прямо из дома – это же красота! Так что вперед. Только проверю чековую книжку.
– Нет-нет, мой мальчик, – возразил Феликс. – Этим я займусь сам. Есть, правда, один вопрос. Не связать ли нам северный край новой пристройки с домом через кухню? Скажем, ликвидировать комнату, где была прежде контора, и устроить себе светлое обеденное помещение возле северного края бассейна?
Ройбена словно мечом пронзило. Марчент находилась в том самом помещении, работала там, когда в дом ворвались ее братья, ее убийцы. Оттуда она побежала в кухню, где ее догнали и жестоко изрезали ножами.
– Да, пожалуй, так и сделаем, – сказал он. – Уберем ту комнату. И пусть будет открытый переход в новое помещение.
В столовую вошел Хокан. Он держался чуть отчужденно, однако приветливо улыбался и был по своему обыкновению чрезвычайно любезен с Лоррейн и детьми. На чертеж он посмотрел с подобающим уважением, но пробормотал себе под нос что-то вроде: «Феликс, вечный мечтатель».
– Без мечты не проживешь, – сказал сквозь зубы Фрэнк, до того молча сидевший в конце стола и попивающий кофе.
Воспользовавшись первой же возможностью, Хокан и Сергей отвели Ройбена в сторонку.
– Так, когда, ты считаешь, нам стоит присоединиться к поискам твоего брата? – с искренней озабоченностью спросил Хокан. – Сергею, Фрэнку и всем остальным. Мы умеем искать людей такими способами, какие недоступны никому другому.
– Я знаю, но в каких местах искать-то? – ответил Ройбен. – Можно уехать в Кармил и начать оттуда… – И все равно его грызли сомнения.
– Решай, – потребовал Сергей.
– Если до завтра от него не будет вестей, я поеду туда и возьму с собой всех, кто захочет принять участие.
Субботним вечером дом опять исполнился духом праздника; в большой столовой подали роскошный обед с разнообразными редкими винами. За столом собрались все, в том числе и семья Мейтлендов, заметно ошарашенная и свечами вместо электрического освещения, и великолепными фарфоровой посудой, и столовым серебром, и разговорами, свободно вспыхивающими, охватывавшими весь стол и затихавшими в каком-нибудь его углу, и негромкими звуками фортепиано, доносившимися из гостиной, где Фрэнк и Беренайси играли Моцарта.
Хокан впервые с момента своего театрального появления разговорился и с увлечением обсуждал с Лоррейн и Тибо красоты Британских островов. Он был настолько обаятельным и идеально вежливым, что Ройбен даже слегка встревожился – ему показалось, что в поведении Хокана угадываются нотки тоски и самоуничижения. Но сказать наверняка, так ли это, он не мог.
Стюарт восхищался Хоканом, но не доверял ему. В этом у Ройбена не было ни малейших сомнений.
«Хокан изо всех сил старается проникнуться общим настроением, – думал Ройбен. – У всех остальных это получается естественно. Прежде всего благодаря Феликсу. Хокан же прилагает массу усилий для того, чтобы держаться так же, как и все. Но он не может ничего поделать с подозрением, которое возникает в глазах Беренайси, когда та смотрит на него. И Лиза тоже наблюдает за ним, не скрывая холодности. Кто знает, какие истории про него они могут рассказать?»
Все Почтенные джентльмены и Почтенные леди считали своим долгом вместе и порознь развлекать новых знакомых разговорами, задавать вежливые, но немного необычные вопросы и привлекать их к непрерывно возникавшим дискуссиям. Фил и Джейми заключили перемирие, забыв на некоторое время о своих бесчисленных разногласиях в области политики, искусства, музыки, литературы и судьбы Западной цивилизации. Когда Джейми принимался разглагольствовать, Кристина закатывала глаза, а Джейми точно так же закатывал глаза, когда она закатывалась хохотом в ответ на очередную шутку Сергея или беззлобное подтрунивание Феликса. Но Ройбен видел за неизменно любезным выражением лица Лоррейн и ее остроумными замечаниями глубокую тревогу. Сам же он ощущал себя одновременно и счастливым, и несчастным; счастливым, как, пожалуй, никогда прежде в жизни, как будто жизнь его теперь представляла собой лестницу, по которой ему предстоял непрерывный подъем к новому и новому счастью, и в то же время его страх за судьбу Джима был почти непереносим.
Феликс встал, чтобы произнести заключительный тост.
– Дорогие леди, джентльмены и любимые дети, – сказал он, подняв бокал. – Заканчиваются рождественские праздники. Завтра, в воскресенье, когда католическая церковь празднует день Крещения Иисуса Христа, будет их завершающий день. А потом, с понедельника, в церковном календаре начнется период, который издавна носит такое скромно-торжественное название «Рядовое время». И нынче вечером нам следует подумать о том, что Рождество значит для нас.
– Верно, верно! – воскликнул Сергей. – Мы подумаем, и очень хорошо подумаем, но еще как можно лаконичнее и короче.
– Не перебивайте Феликса, – вмешался Хокан. – Тогда он, может быть, на наше счастье, успеет закончить речь до завтрашней полуночи, до наступления Рядового времени.
– Или мы собираемся завтра, когда последние часы рождественских праздников побегут, как вода сквозь пальцы, произносить новые тосты? – осведомился Тибо.
– Пожалуй, в этом доме следует сделать систему внутренней радиотрансляции, – заметил Сергей. – Тогда Феликс сможет регулярно обращаться ко всем с речами.
– А тех, кто посмеет выключить у себя репродуктор, – арестовывать и сажать в подземелье, – добавил Стюарт.
– И еще нужно напечатать полный литургический календарь и приколотить его к стене на кухне, – не унимался Сергей.
Феликс, совершенно не задетый этими шутками, добродушно рассмеялся.
– Должен заметить, – сказал он, вновь подняв бокал, – что наши первые рождественские праздники, которые мы встречаем в Нидек-Пойнте, прошли замечательно. Мы сами делали подарки и получали подарки, причем совершенно неожиданные. С нами вновь наш старый и дорогой друг Хокан. И Джейми, Кристина, Лоррейн, вы все оказались здесь, – да, и ты, Беренайси, – как драгоценные подарки нашему любимому Ройбену и его глубокоуважаемому отцу Филипу, и всем обитателям этого дома. Мы с радостью приветствуем вас.
Раздались аплодисменты, приветственные возгласы; Лоррейн, Джейми и Кристина получили множество поцелуев.
– И помолимся за Джеймса, – продолжил Феликс. – За то, чтобы Джеймс как можно скорее живой и невредимый вернулся домой.
После этого все общество перешло в большой зал, где были а-ля фуршет сервированы кофе и десерты.
Примерно через час почти все разошлись – спать, читать, смотреть телевизор; кто знает, чем мог пожелать заняться каждый из обитателей Нидек-Пойнта? И хотя в каминах, как всегда, гудело пламя, дом внезапно показался темным и пустым. Ройбен ушел в библиотеку, сел за компьютер и принялся составлять список многочисленных мотелей и гостиниц, которые намеревался лично посетить завтра. Там его и отыскал Феликс.
– Не тревожься о своем брате, – сказал он, улыбнувшись.
– Почему вы так уверенно это говорите? – спросил Ройбен. – Вы же, пожалуй, единственный из всех моих дорогих друзей, никогда не говорите впустую.
– Я знаю, что с ним все будет в порядке, – ответил Феликс; в его темных глазах сверкнул огонек. – Знаю, и все. Чувствую. – Он допил остатки вина и поставил пустой бокал на край стола. – Чувствую, – повторил он. – Ничего больше сказать не могу, но знаю, что с твоим братом сейчас все в порядке. И что бы ни случилось с ним, когда он узнает о детях, все будет хорошо. А у них теперь все гораздо лучше, чем было прежде, когда они не знали любви и заботливой поддержки твоей семьи.
Ройбен лишь улыбнулся, не зная, что на это ответить.
– Спокойной ночи, мой мальчик, – сказал Феликс. – А я, пожалуй, отнесу бокал в кухню. Меня очень раздражает, когда люди бросают посуду где попало!
– А в лесу с моим отцом все было в порядке?
– В полном, – кивнул Феликс. – И все равно очень хорошо, что ему довелось попасть на пир Двенадцатой ночи. У морфенкиндеров есть инстинкт охоты на людей. Думаю, что до тех пор, пока этот инстинкт не получил хоть какого-то удовлетворения, молодой морфенкиндер не сможет полностью оценить прелести развлечений в лесу.
– Спасибо вам, Феликс, – сказал Ройбен. – Спасибо за все.
– Не за что. И не будем об этом говорить. А я, пожалуй, прогуляюсь и навещу твоего отца.
Ройбен долго сидел, погруженный в раздумья. Потом открыл в текстовом редакторе чистую страницу и начал печатать.
«Я умер в возрасте двадцати трех лет; церковь называет тот период, когда это случилось, Рядовым временем. И теперь, когда снова наступило Рядовое время, я решил составить описание моей жизни с тех пор по сегодня». И он целый час писал, лишь изредка приостанавливаясь на считаные секунды, пока не получилось пятнадцать страниц через два интервала. «Таким образом я перешел из рядового, ужасно рядового, постыдно рядового состояния – безотносительно к Рядовому времени – в полный чудес мир поразительных предвкушений и откровений. И, хотя место в этом новом мире мне уже отведено, мое будущее в моих руках, и я должен слепить его несравненно разумнее и тщательнее, чем до сих пор готовил и совершал все свои поступки.
Закончив, он выпрямился и посмотрел в дальнее окно, как всегда в последние недели покрытое серебряными крапинками дождя. И подумал, вздохнув: «Нет, нисколько это меня не отвлекло. И если он лежит сейчас, мертвый, на полу номера в каком-нибудь мотеле… это я убил его. Я убил. Сначала я убил его душу, а потом и тело. И он только первая жертва в моей семье из-за того, что я стал тем, кем стал. И если я хоть намеком выдам эту тайну хоть одному живому существу, не являющемуся одним из нас, то, скорее всего, окажусь и его убийцей. А такого быть не должно».
Если не выкинуть эти мысли из головы, можно сойти с ума. Лучше пойти к себе и приготовить чемодан на завтра.
Три часа ночи.
Что-то его разбудило.
Он повернулся на бок и нащупал айфон.
Электронное письмо от Джима! 
Он сел и поспешно пролистал сообщение на экране.
«Вернулся к себе домой. Только что вошел. Можешь ли подъехать завтра после 9 утра на службу у Св. Франциска? Спасибо, что прислал. Бог знает, как он меня нашел, но пока он не постучал в окно, я понятия не имел, что меня ищут!»

32

Ройбен осторожно прокрался на третий ряд скамеек, когда месса давно уже началась.
По дороге он завез Лоррейн и детей к своей матери, не без усилий отбился от настойчивых вопросов о том, почему с ними не приехал Фил, и пообещал как можно скорее доставить Джима в дом на Русском холме.
При виде Джима в алтаре он испытал такое облегчение, что чуть не заплакал.
Джим был одет в великолепное белое с золотом облачение, специально предназначенное для службы в честь Крещения Господа, и держался совершенно спокойно. Когда же очередь дошла до проповеди, он сошел с алтаря и заговорил, расхаживая взад-вперед перед прихожанами. Пристегнутый к воротнику микрофон работал хорошо, и Джима было прекрасно слышно в просторной переполненной церкви. О том, что в последние дни он перенес серьезные испытания, говорили только заметно покрасневшие глаза на бледном лице.
В конце концов он перешел к той самой теме, которую накануне вечером мельком затронул Феликс.
Большинство прихожан, вероятно, и не знали, что шел последний день рождественских праздников и завтра должно было начаться то, что церковь поэтично называет Рядовым временем.
– Что такое крещение? – вопросил Джим. – Чем было крещение для нашего Благословенного Господа? Зачем Ему, безгрешному, крещение? Но Он принял его ради нас, чтобы подать нам пример, точно так же, как Он подавал нам пример всей Своей земной жизнью, начиная от рождения среди нас в облике младенца, Своим детством и юностью и вплоть до самой смерти, когда Он почил, как почиет каждый из нас, и Его воскресения из мертвых. Нет, Ему крещение не требовалось. Но для Него оно сделалось поворотным пунктом, перерождением, завершением Его жизни как частного лица и началом Его служения. После крещения Он удалился в пустыню, где как вновь родившийся был искушаем Сатаной. Так что же это за «поворотный пункт»? Что стоит за понятиями перерождения или обновления? Приходится ли нам самим претерпевать нечто подобное в своей жизни?
После этого Джим перешел к теме Рождества, зимнего солнцеворота и тому, как церковь и разные народы издревле отмечают праздник Рождества.
– Вы знаете, что уже на протяжении многих веков нас упрекают за то, что мы совместили наш священный праздник с языческими торжествами, – сказал Джим. – Уверен, что вам доводилось слышать такие речи. В какой точно день родился Христос, никто не знает. Но для язычников древности двадцать пятое декабря всегда было большим праздником. В этот день солнце ниже всего опускается к горизонту, и народ издревле собирался в полях, в деревнях, в лесной чаще, чтобы умолять солнце вернуться в своей полной силе. Чтобы дни снова сделались длиннее. Чтобы в мир вернулось тепло, чтобы оно растопило смертоносные снега и вновь обласкало посевы на полях.
– Я считаю, что тот, кому пришло в голову объединить эти два праздника, был настоящим гением, – продолжал Джим. – Христос, родившийся в этом мире, являет собой грандиозный знак трансформации – полного перерождения, перерождения материального мира и перерождения наших душ.
Его слова поразительно походили на то, что накануне говорил о Рождестве и солнцевороте Феликс, что не удивило Ройбена и очень понравилось ему. А голос Джима и спокойная уверенность, с которой тот рассуждал о способности обновленных принять величайший из даров, возможных в этой жизни, даже слегка убаюкал его.
– Задумайтесь на минутку, – потребовал Джим и, сделав паузу, приподнял полусогнутые руки в сторону прихожан. – Задумайтесь о том, что значит обновиться, покаяться, начать все сначала. У нас, людей, такая возможность всегда имеется. Как бы серьезно мы ни заблуждались, как больно ни падали бы, мы всегда можем подняться и начать сначала. Какими бы прискорбными ни были наши заблуждения перед самими собой, перед Богом, перед окружающими нас, мы всегда можем подняться и снова двинуться в путь.
Даже на переломе зимы не бывает такого холодного и темного дня, чтобы нельзя было обеими руками дотянуться до сияющего света.
Он снова умолк, как будто хотел свериться с собственными чувствами, вновь прошелся перед алтарем и, не торопясь, заговорил:
– Именно это и означают свечи, которые мы зажигаем на Рождество, и яркие электрические лампочки, украшающие рождественские елки. Именно это и означают фестивали и веселье, всегда присущее этим праздникам, – постоянную надежду и стремление стать лучше, чем были прежде, триумф победы над тьмой, которая могла одолевать нас в прошлом, и осознание света, какого мы никогда прежде даже не могли представить себе.
Он снова умолк и обвел взглядом сидевших на скамейках прихожан. Когда он увидел глядевшего на него Ройбена, его глаза чуть дрогнули – узнал, – но он тут же продолжил проповедь:
– Что ж, не стану надолго задерживать вас здесь и убеждать покаяться. Нам всем необходимо ежедневно обдумывать свою жизнь, обдумывать то, что мы делаем, то, что мы должны делать. Необходимо, чтобы эта нить постоянно присутствовала в ткани нашей жизни. Потому-то я и хочу сказать несколько слов о странном названии из церковного календаря. Рядовое время. В этом названии сочетаются простота и возвышенность. Когда я еще мальчиком услышал: «Сегодня первый день Рядового времени», мне очень понравились эти слова. Но прежде всего я люблю их потому, что каждое время года, каждый праздник, каждое поражение, каждая надежда и каждое вдохновение, посещающие нас, зависимы от времени и проявляют себя во времени.
Мы редко думаем об этом. Зато слишком часто поминаем время всуе – время не ждет, время покажет, отметины времени, время летит! Мы не думаем о том, что время – дар. Время дает нам возможность делать ошибки и исправлять их, восстанавливаться, расти. Время дает нам возможность прощать, возвращать, поступать лучше, чем мы поступали в прошлом. Время дает нам возможность сожалеть об ошибках и отыскивать в себе новое сердце.
Его голос все больше и больше исполнялся чувства. Снова сделав паузу, он повернулся к прихожанам и сказал:
– И когда праздничные вертепы разобраны, елки вынесены из домов, гирлянды сложены на чердаках, мы обнаруживаем, что рождественские праздники завершились и началось новое величественное чудо – чистое и величественное чудо – Рядового времени. И все определяется именно тем, как мы используем это время. Схватимся ли мы за возможность переделать себя, признать свои грубые промахи и стать, даже вопреки ожиданиям, людьми собственной мечты? Ведь в этом все и дело – верно? – стать людьми своей мечты.
Он снова умолк и на пару секунд задумался. На его лице мелькнула и исчезла тень сомнения, но он тут же продолжил:
– В моей жизни был период, когда я был совсем не таким человеком, каким хотел быть. Я немыслимо жестоко поступал с другими людьми. И довольно часто ловил себя на искушении совершить еще какую-нибудь жестокость. Я поддавался этому искушению. Я проигрывал сражения с гневом и яростью. Я проиграл сражение с любовью, со священной и непререкаемой заповедью: возлюби!
Но сегодня утром, стоя здесь, я всем сердцем радуюсь тому, что время вновь развернулось передо мною и дало мне возможность каким-то образом – каким-то образом! – попытаться искупить содеянное мною. Господь открывает на нашем пути столько возможностей для этого, а за пределами этого храма так много людей, которым требуется масса усилий от всех и от каждого из нас! Он приводит к нам нуждающихся в помощи, нуждающихся в нашем служении, нуждающихся в том, чтобы мы их успокоили, чтобы мы их любили. Пока я жив и дышу, меня окружают неограниченные возможности, я благословлен ими со всех сторон. И потому я прощаюсь с Рождеством – и этим грандиозным пиром неиссякаемой щедрости – и снова возношу хвалу за великое чудо Рядового времени.
Проповедь закончилась, служба же продолжалась. Ройбен сидел и с закрытыми глазами возносил благодарственную молитву. «Он преодолел душевный разлад, он снова здесь, он мой брат», – думал он. И, открыв глаза, он позволил яркому колориту церкви с ее огромными фресками с видами Тосканы и нарисованными святыми проникнуть в него и обогреть ему душу. «Не знаю, в какую чертовщину я верю, – думал он, – но благодарю, благодарю, что он снова здесь, на алтаре».
Когда дело дошло до причастия, он выскользнул из церкви и остановился во дворе, чтобы подождать Джима на холодном свежем воздухе.
Очень скоро из церкви потянулись прихожане, а за ними появился и Джим в своей бело-золотой ризе; он пожимал руки, раздавал благословения и принимал благодарности.
Джим наверняка видел терпеливо дожидавшегося брата, но не торопился. И, прежде чем они остались наедине, прошло добрых двадцать минут. Во дворе было холодно и сыро, но Ройбена это не тревожило. Когда он в конце концов обнял Джима, тот радостно улыбнулся брату.
– Очень рад, что ты смог выбраться, – сказал он. – Знаешь, когда я посылал тебе сообщение, как-то не сообразил, что тебе нужно целых четыре часа, чтобы добраться сюда. Забыл, что ты не можешь прыгнуть в монорельс и спокойно спать до самого вокзала.
– Шутишь? – осведомился Ройбен. – Мы из-за тебя чуть с ума не посходили!
– Лучше скажи, каким образом Элтрам сумел меня разыскать. Я забился в лесную глушь неподалеку от долины Кармил, отыскал маленькую буддистскую обитель, где даже телефона нет.
– Ладно, когда-нибудь расскажу тебе про Элтрама, – ответил Ройбен. – Ну, а сейчас я так рад твоему возвращению, что даже выразить не могу. Если даже мама места себе не находила, можешь представить себе, что делалось со мною.
– Так Элтрам мне и сказал. Я что-то не сообразил, что вы будете волноваться. Но, Ройбен, мне было необходимо время, чтобы подумать.
– Это я понимаю и вижу, что с тобою все в порядке. Это я понял, как только сел на скамейку. Но все остальные тоже очень хотят в этом убедиться.
– Да, Ройбен, со мною все в порядке, – ответил Джим. – Но мне придется покинуть священство. – Он сказал это очень просто, без всяких эмоций, без малейшего драматизма. Это неизбежно.
– Нет!..
– Подожди. Сначала выслушай меня, а потом начинай спорить. Причины никто и никогда не узнает, но тебе-то она известна, и я хочу, чтобы ты хранил эту тайну так же, как я храню твою.
– Джим…
– Ройбен, нельзя быть убийцей и оставаться священником, – спокойно, но решительно перебил его Джим. – Невозможно. Когда-то меня посвятили в сан, несмотря на то что я сделал с Лоррейн – я тебе рассказывал. Но, когда я избил Лоррейн, я был запойным пьяницей – какое-никакое, но оправдание. Отнюдь не серьезное и не уважительное, но все-таки. То, что я сделал с младенцем, не было хладнокровным умышленным убийством. Это был другой грех, тяжкий, но не хладнокровное убийство, нет. – Он немного помолчал, а потом продолжил, понизив голос и склонившись к Ройбену: – А вот на этот раз у меня нет никакого оправдания. Ройбен, я прямо попросил тебя убить Фултона Блэнкеншипа и его бандитов, сказал, где его найти, дал тебе карту.
– Джим, ты не убийца, а этот человек…
– Постой. Нужно повидаться с мамой. И что-то придумать насчет того, где я был. А ты дай мне слово: не говори ей ни слова о том, что произошло, до конца дней своих. Я храню твою тайну, как того требует обет, а ты должен хранить мою.
– Конечно, – ответил Ройбен. – Мог бы и не говорить об этом!
– На этой неделе я посещу архиепископа и объясню, почему прошу освободить меня от сана. А потом в положенное время об этом известят официально. Я, конечно, не могу рассказать ему все о том, каким образом Блэнкеншип и его компания покинули этот мир, но в этом и нет необходимости. Достаточно будет сказать, что очень этого хотел, говорил другим, что я этого хочу, и просил помощи. А больше я ничего не скажу. Могу сказать, что послал людей, чтобы они расправились с Фултоном Блэнкеншипом, и что эти люди не имели отношения к правоохранительным органам. Но скажу я это на исповеди, так что он будет иметь право пользоваться полученной информацией, но не сможет никому ее передать.
Ройбен вздохнул.
– Джим, они же приговорили тебя к смерти. Они могли убить твоих родных!
– Ройбен, все это я знаю. Я вовсе не такой толстокожий, каким ты, может быть, меня считаешь. Я видел, как израненного священника выносили на носилках из моей квартиры. А только что перед этим видел тело убитого ими подростка. Ройбен, я тебе уже не раз говорил, что я не святой. Но я и не лжец.
– А что, если архиепископ неправильно тебя поймет, решит, что ты нанял убийц или еще что-то в этом роде, и сообщит в полицию?
– Такого он не сделает, – ответил Джим. – Уж в этом-то убедить я смогу. Я скажу ему правду. Но не всю правду. Я знаю, что нужно сделать. – Он улыбнулся. Хотя он держался бодро и разговаривал почти весело, во всем его облике проглядывало смирение. – Но если случится чудо и он предложит мне остаться, то что ж, я останусь. Ведь я хочу именно этого – остаться, работать здесь, как я работал многие годы, здесь искупать свои грехи. Но сомневаюсь, что такое случится. Вряд ли такое возможно.
Вдруг он умолк и, сунув руку во внутренний карман, достал телефон.
– Это мама звонит. Знаешь что, пойдем в ризницу. Я переоденусь. Нас обоих требуют туда. А я пока расскажу тебе о моих планах.
Они поспешно вернулись в церковь и прошли в расположенную в дальнем углу ризницу. Джим быстро снял облачение и надел свежую белую сорочку, поверх нее пасторский воротник с черной манишкой и идеально отглаженный черный пиджак.
– Знаешь, Ройбен, о чем я думаю? Я думаю, что, возможно, мне удастся устроить здесь реабилитационный центр, даже если я стану мирянином. Без шума, потихоньку. Ты знаешь, что такое реабилитационный центр?
– Джим, это всем известно, – ответил Ройбен. – Тебе на него уже пожертвовали два миллиона долларов. А может быть, и больше.
– Ну, а если я не смогу стать распорядителем проекта, то найдутся другие. В конце концов, я недостоин права быть его распорядителем, и если архиепископ отлучит меня от этого прихода, это будет вполне заслуженно. Так вот, я думаю, что если будут еще какие-то пожертвования, например, от тебя, братец, от мамы с папой, возможно, от Феликса, то мне удастся запустить свой собственный проект по образцу «Диленси-стрит». Кто знает, а вдруг?
– Совершенно верно, – подхватил Ройбен. – Конечно, удастся. Джим, пожалуй, это будет еще лучше.
Джим умолк и пристально взглянул Ройбену в глаза. И лишь тогда Ройбен увидел в них боль, слабый отблеск той боли, которую Джим испытывал от осознания необходимости расстаться со своим священническим саном.
– Прости, – прошептал Ройбен. – Я вовсе не хотел, чтобы это прозвучало так небрежно.
Джим с усилием сглотнул, выдавил деланую улыбку и прикоснулся ладонью к руке Ройбена, дескать, брось, пустяки.
– Ты ведь знаешь, что я хотел бы продолжить работу с неблагополучными подростками, алкоголиками и подобными людьми, – сказал он.
Говоря все о том же, о том, как месяцами работали в приютах «Диленси-стрит», изучая их знаменитые программы реабилитации, и о том, каково быть капитаном своего собственного корабля, они вышли из церкви, пересекли двор и подошли к воротам.
– Но ты представляешь себе, как расстроятся папа с мамой, когда узнают, что ты оставил священничество? – спросил Ройбен.
– Ты так думаешь? Разве мама с папой когда-нибудь гордились тем, что у них сын – священник?
– Возможно, ты и прав, – промямлил Ройбен. – А вот я всегда тобой гордился и дедушка Спэнглер – тоже. И буду гордиться тобой, невзирая ни на что.
– Знаешь что? Я тут подумал, а что, если снова поработать волонтером в «Диленси-стрит» или какой-нибудь подобной лечебнице? Возможностей множество, и на все это потребуется время…
Когда они совсем уже подошли к машине Ройбена, он положил руку брату на плечо.
– Подожди минуточку! В общем, ты говоришь мне, что после стольких лет служения тебя просто вышвырнут из-за того, что ты рассказал мне об этих негодяях, об этой непередаваемой мерзости, о подонках, которые убили молодого священника, убили подростка в «Хилтоне», которые хотели убить тебя…
– О, Ройбен, перестань, – перебил его Джим. – Ты сам прекрасно знаешь, что я сделал. Я не ты. И я не могу в качестве оправдания сослаться на некие тайные метаморфозы, которые происходят с моим телом и личностью. Я, будучи целиком и полностью человеком, заказал убийство!
Ройбен мочал. Растерянно. Сердито.
– А что, если я снова так поступлю? – прошептал Джим.
Ройбен покачал головой.
– Действительно, если какие-нибудь мерзавцы снова станут убивать на этих улицах детей и грозить мне смертью за непокорность?
– В таком случае к чему все эти разговоры об обновлении, возрождении и чуде времени?
– Ройбен, обновление начинается с признания содеянного тобой. А для священника оно начинается с исповеди. Перед своим духовником я уже покаялся, а теперь о содеянном мною должен узнать архиепископ.
– Да… но если никто… проклятье, что я несу?! Джим, ты сегодня утром разговаривал с мамой?
– Нет и не слишком хочу. Она в ярости из-за того, что я исчез. Потому-то я и попросил тебя пойти вместе со мной и попытаться перевести разговор на Селесту, ребенка и, в общем, на все, что придет тебе в голову. Ладно?
Ройбен на секунду задумался. Потом он отпер дверцы «Порше» и пошел вокруг машины к водительскому месту.
Джим уселся рядом с ним и с прежней энергией в голосе возобновил разговор о своем предстоящем запрещении богослужения или даже вообще извержении из сана.
– Ройбен, это то же самое, что любая ошибка или проступок. Они по сути своей новые возможности – каждая ошибка открывает новую возможность – и именно с этой точки зрения я и должен рассматривать все происходящее.
– По-моему, тебя ожидает несколько более сложное и интересное будущее, чем ты представляешь себе, – сказал Ройбен.
– С чего ты это взял? – удивился Джим. – Эй, помедленнее! Ты несешься, как автогонщик.
Ройбен сбросил газ, хотя в воскресное утро улицы были относительно свободными.
– Так, на что ты намекаешь? Неужели мама с папой затеяли разводиться? Начал, так говори!
Ройбен задумался, как же преподнести брату то, что он хотел сказать. В кармане завибрировал айфон, но он не обратил на это внимания. Он думал о Кристине, о тех заранее потрясающих мгновениях, когда она увидит Джима, а Джим – ее. В этот момент она будет совершенно беззащитна, но этот человек ни в коей мере не обманет ее ожиданий. А Джейми… Джейми подойдет к отцу и протянет руку, точно так же, как он сделал это, знакомясь с Ройбеном. Ройбен вздохнул.
– Я с тобой, кажется, говорю! – рассердился Джим. – Что ты от меня скрываешь?
Автомобиль уже мчался по подъему на Русский холм.
– Ты не повредил беременности Лоррейн, – сказал Ройбен.
– Что такое ты говоришь?! – вскинулся Джим. – Откуда ты знаешь?
– Она была на рождественском приеме, – ответил Ройбен.
– Проклятье! Мне ведь показалось, что видел ее! Я решил проверить, искал ее повсюду, но так и не нашел. Ты что же, говорил с нею? Давно ты знаешь, что она здесь?
– Сейчас она у мамы и ждет тебя.
Ройбен ужасно боялся сказать что-нибудь некстати.
– Ты хочешь сказать, что она здесь и что у меня есть ребенок?! – воскликнул Джим, заливаясь краской. – Это? Ройбен, да не молчи же ты! Это значит, я не убил младенца? У меня есть ребенок?
Он засыпал Ройбена еще кучей вопросов, но Ройбен не ответил ни слова. Вскоре машина вкатилась на узкую подъездную дорожку возле дома на Русском холме, и он выключил зажигание.
И посмотрел на Джима.
– Я не пойду с тобой, – сказал он. – Это твой час. И уверен, тебе не нужно объяснять, что там находятся люди, которые зависят от тебя, которым ты очень нужен, которые с нетерпением ждут тебя, и что они будут рассматривать тебя, изучать тончайшие перемены выражения твоего лица, твой голос, твои жесты.
Джим сидел, утратив дар речи.
– Я знаю: ты справишься, – добавил Ройбен. – И вот еще что я знаю. Это наилучший подарок из всех, какие только могло преподнести тебе Рождество. А все остальное так или иначе наладится, все наладится… в Рядовое время.
Джим не мог пошевелиться.
– Вылезай! – приказал Ройбен. – Выметайся из машины и иди туда.
Джим сидел неподвижно.
– И напоследок скажу тебе еще кое-что, – сказал Ройбен. – Джим, ты не убийца. Ни в коей мере. Убийцами были Блэнкеншип и его подручные. Ты и сам это отлично знаешь. А убийца – я. И это ты, Джим, тоже знаешь. И знаешь, что эти подонки, эти мерзавцы хотели убить тебя. Кто лучше тебя знает, сколько преступлений они уже совершили и сколько собирались совершить? Ты же сделал наилучший выбор из всех возможных. А теперь иди. Ты оставил судьбе заложников, и они наверняка будут причастны к твоему решению всех нынешних проблем.
Он перегнулся через брата и открыл ему дверь.
– Выметайся и иди в дом, – повторил он.
На крыльцо вышла Грейс. Она была в зеленом хирургическом костюме, с распущенными по плечам рыжими волосами, лицо ее светилось непередаваемым счастьем, и она приветственно махала рукой, будто встречала подходящий к причалу пароход.
Джим все-таки выбрался из машины и, снова остановившись, взглянул сначала на Ройбена, а потом на мать.
Ройбен несколько секунд сидел, провожая глазами брата, поднимавшегося на крыльцо к матери. Каким стройным и подтянутым он выглядел, как шли ему короткие, всегда тщательно причесанные каштановые волосы и строгий и официальный черный костюм католического священника.
Ройбену очень хотелось тоже пойти туда, посмотреть, как Джим впервые увидит Лоррейн, и Джейми, и Кристину, но он не мог так поступить. Он, как сказал недавно, твердо знал, что это час Джима, и только Джима. И вовсе ни к чему стоять там, как мрачное неотвязное напоминание обо всем, что они с Джимом делят между собой знание, недоступное всему остальному миру.
Он включил зажигание и покатил домой, в Нидек-Пойнт.

33

Нидек-Пойнт, одиннадцать вечера. В доме тихо, свет погашен. Лаура давно ушла в лес в обществе Беренайси. Феликс и Фил вернулись из лесу рано, и Феликс отправился спать.
Под беззвучным моросящим дождем Ройбен в одиночестве спустился с пригорка. Он направлялся к флигелю, в окне которого слабо светился огонь, надеясь, даже молясь про себя, чтобы отец еще не лег спать, чтобы они могли посидеть и поговорить.
Он испытывал легкий голод, на душе у него было неспокойно, и немного щемило сердце.
Он знал, что в Сан-Франциско все обернулось хорошо. Собственно, он и с самого начала не сомневался в этом. Лоррейн и дети остались у Грейс до конца недели. Грейс не хватало слов для того, чтобы выразить свое счастье. А к вечеру пришли фотографии. Все семейство за ленчем – восторженный отец между своими детьми, счастливая Лоррейн, а рядом веселая и довольная жизнью Селеста. Кристина и улыбающийся до ушей отец у камина. Грейс с внуком и внучкой. И стройный и подтянутый Джейми, позирующий рядом с гордым отцом для обязательной семейной хроники.
Тему перспектив жизни Джима никто не затрагивал. Но Ройбен нисколько не сомневался в том, что Джим ни за что не выпустит из рук доставшееся ему редкостное, бесценное сокровище, которое должно было смягчить все ухабы на предстоящем впереди жизненном пути.
Ройбен же оставался в одиночестве и никак не мог успокоиться.
Подойдя ближе к маленькому коттеджу, он разглядел за окном двоих людей, слабо освещенных огнем камина. Один был его отец – голый и босой, – а вторым – Лиза, одетая в одно из своих излюбленных платьев с кружевами у шеи.
Отец обнимал Лизу и страстно целовал ее; Ройбен никогда прежде не видел, чтобы мужчина с такой страстью целовал женщину. Он стоял, изумленный, отдавая себе отчет в том, нужно уйти или хотя бы отвернуться, но не мог. Каким же здоровым и сильным выглядел его отец и какой податливой и хрупкой казалась рядом с ним фигура Лизы, длинные волосы которой нежными движениями расплетал Фил.
Ройбен видел в свете гаснущего камина, как они пошли к винтовой лестнице, ведущей в мансарду. В широкое окно звучно бились дождевые капли. Ледяной ветер с океана играл в деревьях, сотрясал ветки, и терраса и дорожка были усыпаны палыми листьями.
Ройбен ощущал себя подавленным и странно возбужденным. Он, конечно, радовался за Фила. Он знал, что совместная жизнь отца и матери закончилась. Собственно, это он осознал уже несколько лет назад. И все же сейчас это понимание пришло к нему с новой ясностью, и он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Он был почти уверен в том, что Лиза, несмотря на одежду и манеру вести себя, не женщина, а мужчина, и сейчас его слегка изумило и даже восхитило то, насколько мало это значило для него. Никакой «нормальной» жизни не бывает. Есть только жизнь. 
Он неподвижно стоял в темноте, постепенно ощущая, что замерз и промок, и что его ботинки полны воды, и что надо подняться на пригорок и вернуться в дом. Он смотрел на темневшие поблизости деревья, на сосны, возвышавшиеся над порослью карликового дуба, на темные искривленные контуры монтерейских кипарисов, всегда тянущихся к недосягаемому, и почувствовал странное желание сбросить одежду и уйти в лес в одиночестве – вырваться из скорлупы этого слишком уж человеческого дискомфорта в иную, дикую реальность.
Внезапно он услышал в кронах деревьев новые звуки – стремительный шорох, потрескивание веток – и в следующее мгновение ощутил шеей горячее дыхание. Он сразу узнал и когти, стиснувшие его плечи, и зубы, рванувшие его воротник.
– Да, – прошептал он, – рви его, моя дорогая.
В следующую секунду он обернулся и прижался к ней, ощутив лицом нежный мех, а она срывала с него костюм и рубашку, будто разворачивала подарок. Он стряхнул с ног ботинки, а она стащила с него брюки. Полетело в сторону разодранное белье, и ее лапы погладили его обнаженные плечи и ноги.
Ройбен продрог до костей, но все же сдерживал превращение; он грубо теребил руками ее гриву, а она любовно вылизывала его все еще человеческое лицо и смеялась низким рокочущим смехом.
Потом она одной левой оторвала его от земли и помчалась вниз с холма в чащу нерасчищенного леса, где сразу же взметнулась вверх по стволу. Для этого ей понадобились обе передние лапы, и Ройбену пришлось крепко обнять ее двумя руками. Он совсем по-детски заливался хохотом. Потом он обхватил ее и ногами и наслаждался ощущением непринужденной силы, а она, перелетая с дерева на дерево, все выше, и выше, и выше стремила свой бег по стволам секвой и сосен. Ройбен не решался посмотреть вниз, тем более что до превращения он все равно не разглядел бы ничего на земле в темном лесу, а превращение он изо всех сил оттягивал.
– И чудовище увидело красавца, – прорычала Лаура ему прямо в ухо, – и унесла его куда глаза глядели.
Никогда еще в жизни он так не смеялся.
– Злобное чудовище! – воскликнул он, покрывая поцелуями серебристый мех на ее лице. Щекотка под кожей не только не прекращалась, а делалась все сильнее. Он уже не мог сдерживать превращение, и оно нахлынуло и в мгновение ока завладело им. А Лаура хохотала и облизывала его, как будто рассчитывала таким образом еще ускорить метаморфозу. Возможно, так оно и было.
Потом она метнулась вниз сквозь гнущиеся и ломающиеся ветки, и они вместе упали на влажную, покрытую густым слоем палой листвы землю. Он уже был в полной волчьей шкуре, и они сначала сцепились в борцовской схватке, а потом обнялись – лицом к лицу, грудь к груди, – и его мужской орган с силой уперся в нее, а она немного подразнила его, а потом впустила в себя.
Он стал тем, кем был, именно этого он страстно хотел и теперь не мог понять, зачем же так долго отказывал себе в этом. Все победы и поражения человеческого мира остались далеко позади.
Потом они долго лежали рядом, и вдруг он подхватился и снова устремился вверх; она – вслед за ним. Они мчались сквозь мокрую листву в ту сторону, где находился спящий Нидек.
То и дело они замедляли дорогу, чтобы перекусить тем или иным перепуганным мелким существом из тех, что обильно населяли кроны, и спускались, чтобы полакать воды из слабо светившихся в темноте прудов. Но путь они продолжали в основном по веткам и вскоре очутились на окраине спящего городка.
Далеко внизу лежали блестящие крыши, среди которых нет-нет да и мелькали редкие уличные фонари; оттуда тянуло дымом от дубовых дров. Ройбен без труда нашел темный прямоугольник старого кладбища и даже разглядел влажный блеск на надгробьях. Он видел и отблеск на крыше склепа Нидеков, а дальше сгрудившиеся викторианские домики, где в некоторых окнах все еще горели слабенькие огоньки.
Они с Лаурой снова обнялись. Большая толстая ветка легко выдерживала их тяжесть. Ройбен ничего не боялся, ничего на свете не могло повредить ему, а раскинувшийся внизу городок, испещренный редкими огоньками, являл собой олицетворение мира и покоя.
«О, малый город Вифлеем, ты спал спокойным сном, Когда рождался новый день в безмолвии ночном».
– Может быть, где-то для всех есть безопасное место, – сказала Лаура, прижимавшаяся щекой к его груди, – убежище для всех потерянных детей этого мира, любимых и нелюбимых, молодых и старых. Может быть, они как-то, где-то пребывают в мире и покое или окажутся в мире и покое, даже мои дети: в мире, покое и не в одиночестве.
– Я всем сердцем верю, что это так, – негромко ответил Ройбен.
Ему хотелось, чтобы они навсегда остались здесь, под этим бесшумным моросящим дождем.
– Эй, ты слышишь? – вдруг спросила она.
Внизу, в городе, часы торжественно били двенадцать раз.
– Да, – ответил он, живо представляя себе просторный коридор с полированным паркетом, безлюдную гостиную, лестницу, застеленную ковровой дорожкой. – В полночь завершается Рождество, – прошептал он ей на ухо, – и начинается Рядовое время.
Отсюда все дома казались игрушечными; он слышал, как звучал вокруг лесной хор. Он закрыл глаза, все его чувства обострились и доставали все дальше и дальше, пока ему не стало казаться, будто поет весь мир. Весь мир был заполнен шорохом моросящего дождя.
– Прислушайся, – шепнул он ей на ухо, – кажется, будто весь лес молится, вся земля молится, будто молитвы возносятся к небесам с каждой шевелящейся ветки, с каждого шелестящего листа.
– Почему мы так печальны? – спросила она. Как же нежно звучал ее голос, невзирая на низкую тональность и грубость произношения!
– Потому что мы удаляемся от тех, кто обитает там, внизу, – ответил он. – И знаем это. И мой сын, когда придет в этот мир, не сможет ничего изменить в нем. И мы не можем ничего изменить. Интересно, морфенкиндеры способны лить слезы?
– Да, мы способны лить слезы, – ответила она. – Я точно это знаю, потому что мне уже приходилось это делать. И ты прав. Мы удаляемся от них, от них всех, и все глубже уходим в свое собственное повествование, и, возможно, так и должно быть. Феликс сделал все, что было в его силах, чтобы помочь нам, но мы так быстро уходим прочь… И что же мы можем поделать?
Он в который раз задумался о мальчике, о крошечном комочке жизни, обитавшем пока что в матке Селесты, о беспомощном заложнике, которого оставляет судьбе он сам. Будет ли он расти в наполненном радостью доме на Русском холме вместе с Джейми и Кристиной? Познает ли он то ощущение счастья и безопасности, которые когда-то полностью владели Ройбеном? Внезапно все это показалось очень далеким и неразрывно связанным с печалью и тоской.
Его мать еще молодая, полная жизни – женщина в самом расцвете. А останется ли там Лоррейн, когда Селеста передаст новорожденного Грейс, будет ли носить его на руках? Он живо представил себе брата таким, каким он был на фотографии, ярко, хотя и словно издалека, вырисовавшейся в его памяти. Он мысленно услышал слова, которые Джим произнес со ступеней алтаря в своей проповеди: «Я прощаюсь с Рождеством – и этим грандиозным пиром неиссякаемой щедрости – и снова возношу хвалу за великое чудо Рядового времени».
– Я люблю тебя, моя милая, – сказал он Лауре.
– А я люблю тебя, мой красавец, – ответила она. – Зачем мне нужен был бы волчий дар без тебя?